Владислав Валентинович Стрелков 
Тропой мужества

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66669730
«Тропой мужества»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-17-145492-0
Аннотация

Трое молодых парней с их революционным изобретением, которое даст все блага современного мира, вдруг оказываются на войне. Страшной, разрушительной, но давно прошедшей. На города падают бомбы, с самолетов расстреливают беженцев, вешают, сжигают, уничтожают… и вроде ты ни при чем, и не телом на этой войне, а лишь сознанием… но боль и страдания как свои, а враг вот он, перед лазами… и его надо уничтожить. А потом вернуться и решить – исправить ошибку в своем изобретении и забыть о том кошмаре. Или вернуться на войну и попытаться помочь? Как трудно сделать выбор…

Владислав Стрелков
Тропой мужества

© Владислав Стрелков, 2021
© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

От автора

Я родился через 26 лет после Победы. И о той войне знаю только из фильмов и воспоминаний ветеранов. Еще в курсантскую пору в Минске общался с ветеранами, о войне они говорили нехотя. У нас был преподаватель-ветеран. Имел боевые награды, и мы очень его уважали. Но на просьбы рассказать о боевом пути он хмурился и отказывал. И я понял – неприятно ветеранам вспоминать войну. Им вновь приходилось переживать тот ужас и боль. Это подтверждает один факт. Все знают фильм «В бой идут одни “старики”», финальный эпизод у могил, разговор Титаренко и Макарыча. Смирнов его не играл, он жил войной в тот момент, ибо вновь переживал боль. По воспоминаниям участников съемок был всего один дубль, так как Алексей Макарович сказал, что повторить просто не сможет.
Почему я пишу о войне?
Мне надоела та ложь, что представляют нам сейчас. Ложь о повальной ненависти к согражданам сотрудников НКВД. Ложь об одной винтовке на двоих. О приказах добыть оружие в бою. Ложь о повальном вооружении немцев автоматами, ошибочно именуемыми «шмайссер», против наших бойцов с винтовкой Мосина. Ложь о «генерале Морозе», о штрафных ротах и батальонах, о том, что СССР завалил немцев телами своих солдат…
Тема войны сейчас популярна, в основном в жанре попаданцев и альтернативной истории. Очень много авторов, пишущих в этом жанре о войне. И подавляющее большинство авторов стремится донести правду о той вой не. Пусть и в фантастическом жанре.
В моей книге тоже есть доля фантастики. Но совсем немного. Чуть-чуть. Ибо главный посыл – сами люди той поры. Их мечты, устремления, их жизнь. И подвиг. Этого не отнять и невозможно не признать. Эта книга о героях и просто людях, которые сражались на фронтах, сражались в тылу. Все для фронта, все для Победы!

И у станков не спали дети,
И бабы в гиблых деревнях
Не задыхались на полях,
Ложась плечом на стылый ветер…

Это все было! Это нельзя забывать.
Свой путь в жизни мы выбираем сами. Какой он будет, нам не известно. Можно идти к мечте, перешагивая через других. Можно идти и помогать. Любить, сочувствовать. И помнить о тех, кто дал нам право жить.
Да, у каждого есть свои мечты. Каждый выбирает свой путь к мечтам. Выбирает свою тропу.
Я хочу пройти тропой мужества. И зову вас за собой.

* * *

Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они – кто старше, кто моложе —
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь. —
Речь не о том, но все же, все же, все же…

А. Т. Твардовский 

Пролог

27 июня 1941 года  
– Тебе расстаться со мною легко-о-о. Ты будешь завтра уже далеко-о-о. И что осталось от нежных сло-ов? И где же наша-а-а любовь?
– Курт! От твоего пения зубы ломит.
Дильс замолчал, рассматривая русскую винтовку – приклад расщеплен, затвор открыт и забит землей. Впрочем, оценивать повреждения не его дело. Кинув винтовку в общую кучу, он подобрал для осмотра другую, вновь затянув привязавшийся мотив:
– Тебя любил я и тебе доверя-ял. Угодно судьбе, чтоб тебя потеря-ял? Но мой отве-ет – нет, нет и не-е-ет!
– Курт, сукин ты сын! Заткнись, ради всего святого!
– Ладно, Ральф, – отозвался Дильс, – помолчу, раз ты не любишь хорошие песни.
– Я люблю хорошие песни, – возразил Шульц. – Только ты подражаешь Руди Шрике, а выходит скрип старой мельницы.
– Тогда спой что-нибудь сам.
– Аудитория моего пения не оценит, – усмехнулся Ральф, кивнув на мертвые тела. – Так что петь я не буду, и ты лучше помолчи.
Поле было изрыто, испахано, обезображено до неузнаваемости. Еще два дня назад тут простирался ровный луг, а сейчас остались одни воронки. Едко пахло сгоревшей взрывчаткой, порохом и вонью тления. Много истерзанных, разорванных пулями, минами и снарядами тел, а погода стоит жаркая…
Русские держались два дня. Дрались ожесточенно, кидаясь в безнадежные контратаки. Гибли, но не сдавались. Пленных не было. Погибли все. Но и камрады потеряли тут до двух взводов убитыми и ранеными. После боя прошлись по разбитым окопам, добивая еще живых. Затем унесли павших товарищей. А потом наступило время трофейщиков.
Винтовки, пулеметы, боеприпасы…
Все пригодится. Все пойдет в дело, ибо орднунг. Во всем должен быть порядок.
Пока Дильс возился с винтовками, Шульц, складывал в общую кучу солдатские мешки русских. Ральф знал, у русских они вместо ранца и там может быть много чего, что может пойти в дело, а главное пригодится самому. Он остановился около убитого. Русскому снесло полголовы. Лежал он на боку, а за плечами был объемистый мешок. Осторожно избавив тело от мешка, Шульц попытался его развязать, но попытка сразу не удалась – вся горловина вместе с затянутым узлом была пропитана кровью. Тогда он вынул нож и несколько раз полоснул по узлу, после чего вытряхнул содержимое. Удовлетворенно поцокал – кровь до вещей не добралась. Комплект чистого белья, полотенце, пара железных банок, очевидно тушенка, полбуханки черного хлеба, завернутой в газету, фляжка. Шульц быстро скрутил крышку, понюхал, глотнул немного, удовлетворенно осклабился. Эта фляжка уже шестая, но в тех была водка…
Ральф покосился на Дильса. Сообщить о находке или не стоит? Или…
От пришедшей мысли Шульц усмехнулся и, хитро глянув на напарника, воскликнул:
– Курт, я бимбер нашел! Чистый, как слеза младенца! Будешь?
– Спрашиваешь! – тут же отозвался тот. – Глоток-другой никогда не помешает.
– Только не много, а то Большой Ганс заметит.
Курт взял протянутую флягу и сделал хороший глоток, тут же его глаза полезли из орбит, лицо покраснело, он поперхнулся и закашлялся, а Ральф засмеялся, довольный своей шуткой.
– Свинья ты, Ральф, – еле выговорил Дильс. – Это же спирт! Воды дай…
Шульц хотел было закончить шутку, дав напарнику флягу с водкой, но передумал. Достал с водой.
– Держи, и закуси, а то окосеешь и вновь попадешься Большому Гансу.
– Тогда многие попались, но отдувался один я, – буркнул пришедший в себя Курт. Достав из ранца галеты и банку сардин, ловко вскрыл ее ножом и принялся поглощать консервированную рыбу.
– А не надо было пить столько пива.
Дильс поморщился, вспоминая тот случай. Это произошло три дня назад. Лихие гренадеры проскочили небольшое русское село, а их трофейная команда расположилась в самом центре села у дома с закрытыми ставнями и дверью. Парни сразу заинтересовались – что внутри дома? Живо сорвали замки, вошли и обнаружили склад продуктов, среди прочего нашли бочки. С пивом.
Единогласно признали – пиво дрянь, что не помешало вылакать чуть ли не половину. Потом явился Кранке…
– Эта кислятина не пиво. Мой отец варит пиво.
– Парни не жаловались.
– А попало мне.
– Ладно, – поднялся Шульц, – надо работать. Иди, вон там приклад виден.
Жуя очередную галету, Курт направился к огромной воронке, на краю которой торчал приклад русской винтовки.
– Ферфлюхте…
– Что? – обернулся Шульц.
– Тут русский. Живой.
Тело шевелилось под слоем земли. Стон, больше похожий на скрип, был еле слышен.
– Живучий народ эти русские, – сморщился Курт. – Смотри, ему почти оторвало руку и ногу, но живет. Мучается…
– Так пристрели, раз тебе его жаль, – флегматично посоветовал Шульц.
– Нет, я не жалостливый. – Скинув с плеча карабин, Курт навел его на шевелящееся тело и вдавил спуск. Бабахнувший выстрел всполошил отдыхающее отделение у рощи.
– Алярм! – Один из солдат мгновенно взлетел на бронетранспортер и, развернул пулемет, остальные рассыпались рядом с машиной.
Ральф поднял руку, показывая, что все в порядке и опасности нет. Пулеметчик что-то сказал солдатам, и к трофейщикам направился один из солдат.
– Обершутце Нойманн, – представился подошедший. – Что тут у вас, камрады?
– Пристрелил русского, – ответил Курт, кивая на тело.
– А-а-а, – кивнул солдат, и его взгляд остановился на покачивающемся Дильсе.
Шульц выругался про себя. Трофейные спирт и водку он уже спрятал, делиться с гренадерами не собирался. Но Курта, несмотря на хорошую закуску, развезло. Шутка оказалась хоть и смешной, но не очень удачной. Не дай бог узнает Большой Ганс…
Ральф решил, что лучше поделиться трофеями. Он достал одну из фляжек с водкой, добавил три банки русских консервов, сверток с салом и протянул все обершутце.
– Держи, камрад, за беспокойство.
– О, спасибо, камрады, – довольно осклабился солдат, – если что, зовите. У меня был товарищ, лучшего ты не найдешь… – начал петь Нойманн, уходя.
– Бараба-а-ан пробил бой, он шел рядом со мно-о-ой… – подхватил Курт гнусаво.
– Курт, заткнись, ради всех святых! – разозлился Шульц и услышал хохот Нойманна.
– Понимаю тебя, дружище! – крикнул тот. – Не каждый такое выдержит.
Курт тоже засмеялся, но петь перестал. Он присел около трупа и вытащил из кармана мертвого русского документы, и среди них обнаружил фотокарточку. На ней молодая и очень красивая женщина держала удивленную девчушку, а рядом, положив руку женщине на плечо, стоял строгий военный. Курт покосился на труп, хмыкнул и принялся рассматривать женщину.
– Смотри, какая красивая фройлян!
Шульц покосился на фото.
– Фрау, Курт, фрау. Эта женщина замужем, разницу чуешь?
– Без разницы. Она уже вдова.
– Русская вдова, – поправил Ральф. – А ты женат?
– Не, не сподобился.
– Почему? Хотя не говори, – Ральф усмехнулся, – и так все ясно. Наши фройлян любят статных и подтянутых мужчин.
Курт не ответил, тяжело вздыхая. Он и так знал, что форма ему не идет. Что поделать, если природа обделила статью и внешний вид выпадает из общего принципа – немец, одетый в военную форму, выглядит так, словно в ней родился. Наоборот, внешний вид Дильса являлся объектом всевозможных шуток, которые не доходили до откровенных издевательств только благодаря фельдфебелю Кранке. Большой Ганс осаживал остряков, но сам, раздражаясь, не забывал обязательно припахать нерадивого Дильса.
– Курт.
– Что?
– Ты зачем в армию пошел?
– Как зачем? – удивился Дильс, вытаскивая винтовку из воронки. – Хочу после войны получить тут надел.
– Хотеть не вредно, – усмехнулся Ральф. – Наделы первыми получат камрады из строевых, что заслужили это право в боях.
– Земли у русских много, – возразил Курт. – Всем хватит.
Тут Дильс замер, смотря в глубину воронки.
– Что там? – спросил Шульц, подходя.
– Еще один живой Иван.
Этот русский не стонал. Просто смотрел, и в глазах его читалось презрение с лютой ненавистью.
Шульц оглянулся – свой маузер он оставил около ранца. Но рядом стоял Курт с карабином на плече.
Оружия у русского не было. Но это ничего не значит – были прецеденты. Поэтому приближаться к «Ивану» не спешили. На первый взгляд этот русский был не опасен. Вся его голова в крови, рваная рана в левой руке, перебиты ноги, из живота вывалились кишки. Удивительно, как он еще не сдох…
Вдруг русский рассмеялся. Сначала нервно, отрывисто, затем его смех стал ровней. Он смеялся, придерживая выпадающие потроха. Кровь сочилась сквозь пальцы. Но русский смеялся, и это было жутко…
– С ума сошел, – ежась, констатировал Курт.
– Пристрели и дело с концом, – пожал плечами Шульц и шагнул ближе. – У нас еще много работы.
Курт скинул с плеча карабин, но русский замолк и, сверкнув яростным взглядом, неожиданно сказал по-немецки:
– Вы мертвы!
Дильс и Шульц оторопели.
– Вы уже мертвы! – повторил русский. – Сдохнете. Пусть не сейчас, но все равно сдохнете. Не будет никакого земельного надела на Священной Русской земле! Будет лишь березовый крест или вообще ничего. Один лишь прах. Да, от вас останется только прах! – голос русского зазвенел. – А мы придем на вашу землю. Все придем. Ваш бесноватый фюрер застрелится, когда наша армия будет штурмовать рейхстаг. Восьмого мая Германия капитулирует. А девятого мая будет Победа! Это будет! Будет!
И русский вновь захохотал.
Шульц тупо смотрел на русского, с трудом переваривая его слова. Дильс мгновенно протрезвел. Он скинул с плеча карабин, собираясь пристрелить этого «Ивана», но в этот момент что-то глухо хлопнуло, русский отвел руку от живота, и Курт увидел гранату.
– Гранатен! – крикнул Шульц, отскакивая, но не успел. Вспышка разрыва совпала с выстрелом. Это все, что успел сделать Дильс.

Глава 1 

Наши дни  
– Семьдесят два… семьдесят три…
Весь народ в фитнес-центре сегодня собрался в одном месте. Случайный спор вылился в соревнование – кто больше подтянется. И ставка – десять бутылок элитной водки. Но не это главное. Главное принцип – самые лучшие это… вот тут сошлись два мнения – кто круче – морпехи или десантура? Спор мгновенно накалился. «Морпех» как решение предложил спарринг, «десантник» согласился. Некоторые присутствующие поддержали, желая увидеть настоящий бой двух сильных бойцов, но большая часть были против. А спорщикам уже было плевать на мнения присутствующих, ибо задета честь. Однако к ним подошли их друзья и мягко перенаправили на турники.
– Семьдесят четыре… семьдесят пять…
Присутствующие разделились на две стороны. Каждый болел за своего. Азарт захватил весь зал. Делали ставки, подбадривали криками и хором считали:
– Семьдесят шесть… семьдесят семь…
Два крепких парня. Мускулистые, статные красавцы. Обоих украшали шрамы. У «морпеха» рубец шел наискось груди, у «десантника» на предплечье след ожога, который немного портил татуировку.
Подтягивались одновременно, на общий счет. И это было правильно. Бугрились накачанные мышцы, притягивая взоры восхищенных дам. Рельефно выделялся пресс, вгоняя в меланхолию мужиков с пивным животиком.
Лишь один парень смотрел на действо спокойно. Он сидел на тренажере, иногда прикладываясь к бутылке с водой. На турнике его друг. С детства вместе. Детсад, школа, и в армию тоже вместе, но служить выпало в разных войсках. Друг попал в десант, а куда еще направить призывника Маргелова Василия Дмитриевича? А он, Жуков Сергей Евгеньевич, попал в разведку. Что говорить, армия – хорошая школа, и Сергей нисколько не пожалел. Отец мог «отмазать» его от службы, но сын был против. Против мнения родителей. Учеба подождет, а армия… дед рассказывал, как они бегали смотреть на проходящие маршем батальоны и неуклюже маршировали следом, как один раз их сняли с поезда, когда с друзьями собрались сбежать на фронт. Прадед Сергея погиб в самом начале войны. И Жуков считал, что он должен, просто должен стать настоящим мужиком. И нисколько не пожалел.
– Восемьдесят! – заревели в зале, встречая очередной десяток. – Восемьдесят один…
Жуков заметил, что «морпех» начинает сдавать. Нет, он еще крепился, подтягиваясь одновременно с Васькой, но уже делает это с явным трудом, а Маргелову это «семечки». У него как-то появился бзик – поставить рекорд по подтягиванию, и он начал интенсивно заниматься в этом направлении, но начавшаяся учеба в институте заставила сократить тренировки. Однако подтянуться он мог уже две сотни раз.
Сергей взглянул на часы, висящие на противоположной стене, и поморщился.
Четвертый час, опаздываем. Паша будет в ярости, подумал Жуков. Ничего, «безумный профессор» со своим изобретением подождет. Хотя это не изобретение, а скорее удешевление, что может в результате принести им хорошие деньги. Если, конечно, фирмы, выпускающие один медицинский аппарат, заинтересуются новой технологией.
Паша… генератор идей. Еще в школе выдавал на-гора всякие изобретения. Большинство идей были откровенно безумными, что определило и кличку – «Нимнул», или «Безумный профессор». Паша не обижался. Вообще он был спокойным и уравновешенным парнем. Природа наделила его живым умом, но наказала неважным здоровьем. Вся учеба в школе – это сплошные болезни, но помощь родителей и собственное трудолюбие выводили его в ряды лучших учеников. Школу Свешников Павел Анатольевич закончил с золотой медалью. В институт Паша поступил, не особо напрягаясь, несмотря на дикую конкуренцию. И пока Сергей с Васькой служили, успел закончить три курса. Свешников устроился в институт лаборантом, что дало ему возможность воплощать в макетах некоторые свои идеи.
Задумавшись, Сергей отвлекся от главного действа в фитнес-центре. «Морпех» уже с трудом подтягивал себя к перекладине, а Маргелов невозмутимо зафиксировал верхнее положение и взглянул на друга. Жуков тут же постучал по левому запястью, напоминая, что они уже опаздывают. Вася кивнул, посмотрел на «морпеха», быстро сделал выход вверх, разогнулся, поднимая тело вертикально, после чего крутанув «солнышко», изящно спрыгнул.
Зал взревел.
«Морпех» повисел на перекладине и тоже спрыгнул. По условиям спора прекращать упражнение можно, только если оппонент не может продолжать подтягивание. Но Маргелов прекратил первым, несмотря на явное превосходство. Во-первых – время, во-вторых… во-вторых «морпех» парень нормальный, и показывать свою удаль меж родами войск не дело. Неодобряемый выпендреж, поэтому Вася решил радикально. Он шагнул к «морпеху» и протянул руку.
– Предлагаю ничью.
– Согласен, – выдохнул тот. – Но водка с меня.
– Согласен.
– Молодец, Вася, – хлопнул по плечу подошедший Жуков. – Хорошо придумал, и никто не в обиде.
– Какие обиды, мужики, – улыбнулся «морпех» и протянул руку. – Меня Юрой зовут.
– Сергей.
– Василий, – кивнул Маргелов. – Посидим за рюмкой чая?
– Не, ребят, – отказался Юрий, – не в обиду. Я за рулем и ехать сегодня далече… поисковик я. Мы погибших на той войне ищем.
– Это дело хорошее, – согласился Сергей и потянул друга в раздевалку.
Открыв шкафчик, Жуков первым делом схватил мобилу.
– Ого, двадцать одна эсэмэска! – Сергей поколдовал над экраном. – Одна от отца, три от мамы и семнадцать от Паши.
– Что пишет наш технический гений?
– Пишет он… – Жуков начал открывать смс подряд. – «Вы где?», «Может, подъедете пораньше?», «Не забывайте – в четыре». И, так далее, но уже злобно и с неформатными терминами. Последняя – «Я начинаю без вас!».
– А неформатными это как? – спросил Маргелов, направляясь в душ.
– Поверь, Вася, ты так технологично выразиться не сумеешь!
На выходе из фитнес-центра их перехватили девушки.
– Привет, мальчики!
– Привет!
Одна девушка подхватила Жукова под руку, а ее подруга чуть ли не повисла на Маргелове.
– Вася, ты сегодня был неподражаем!
Маргелов приобнял девушку и вкрадчиво сообщил:
– А я еще и вышивать могу, и на машинке тоже…
Девушки прыснули, а Сергей чуть улыбнулся, отлично зная армейский сленг. Знали бы, что значит шить и на машинке работать…
– Вы сейчас куда?
– По делам, Оленька, по делам.
– Очень срочным? – надула губки та.
– Срочным, – подтвердил Сергей. – Давайте завтра вечером погуляем. В баре посидим…
– Ловим на слове! – воскликнули девушки, чмокнули парней и ушли.
Подойдя к машине, Сергей нажал на кнопку сигнализации, и БМВ приветливо моргнула габаритами. Парни закинули сумки на заднее сиденье и только собрались сесть в машину, как их окликнули:
– Эй, мужики!
Друзья обернулись. К ним быстро шел Юра-морпех и нес коробку.
– Вот, – подойдя, сказал он, – водка. Десять бутылок.
– Юр… – начал было Маргелов, но его перебили:
– Не, мужики, берите, не обижайте. Я все понимаю – повел себя, как пацан неразумный. Выпендрежник с дешевыми понтами.
– И я тоже хорош, – согласился Маргелов.
– Но поступил по-мужицки! Так что держи, – и Юра вручил коробку Маргелову. – И еще, мужики, вот мой телефон. Звоните, если что, помогу.
Забрав карточку с номером телефона и попрощавшись, друзья поехали к институту.

* * *

Паша смотрел в монитор, раз за разом проверяя и тестируя программу управления аппаратом. А чем еще заняться? Эти два оболтуса, эти разгильдяи, эти… словарный запас давно закончился. Ведь договаривались! Два часа коту под хвост! Чем себя занять? Опять, что ли, проверить соединения и протестировать работу программ? Раз в пятнадцатый?! Да ну… к черту! Закрыв окно программы, Свешников посмотрел на часы и выругался.
А чего я жду? – подумал Паша. Обойдусь без них. Приедут, а я в одиночку полностью проверил полную работу аппарата и все результаты получил.
Решено! Свешников вновь запустил программу, затем включил питание блока управления, проверил параметры, удовлетворенно хмыкнул, нажал пуск и быстро лег на кушетку аппарата.
Над ним часто замигал светодиод и… сознание погасло.
Какое-то время вокруг была абсолютная темнота. Затем начали мерцать огоньки, становясь ярче и ярче. Потом огни начали закручиваться в спираль, постепенно ускоряясь. Стало светло до рези в глазах. Внезапно весь свет свернулся в одну точку, пропал, и все тело наполнилось болью.
Невозможной.
Невыносимой.
Левую руку дергало так, что отдавало красными вспышками в глазах. Боль в ногах настолько отупела, что их и не чувствовалось вообще, а в животе словно костер пылал.
Во рту солоно и сухо, а еще глаза режет, будто песка насыпали. Что-то и вправду ощущалось на лице. Удалось шевельнуть правой рукой. С большим трудом поднял ее и смахнул с лица землю. Потер глаза и, мелко моргая, осмотрелся.
Паша лежал в какой-то яме. Больше ничего не видно. Посмотрел на тело…
Все, что ниже груди – кровавое месиво.
– А-а-а! – крик… даже не крик, еле слышный сип длился пару секунд, затем внутри скрутило болью, и Паша затих, впал в ступор от вида собственных потрохов.
– Этого не может быть… – прошептал он, – этого не может быть…
Где я? Как тут оказался? Что произошло? Что тут происходит?
«Война тут». – Ответ поставил Пашу в тупик. Это не было сказано. Это была мысль. Не его мысль. Чужая. Именно чужая. Не веря в происходящее, Свешников огляделся, в яме он один.
Крыша поехала, подумал Павел, никак я в настройках аппарата накосячил…
«Какой аппарат? Какая крыша? – появилась злая мысль. – Ты вообще кто такой?»
– Я? – удивился Свешников.
«Ты, не я же!»
– Я Паша, то есть Павел Анатольевич Свешников, – сказал мысленно Свешников. – Студент третьего курса… стоп, а вы кто?
«Лейтенант Иван Федорович Григорин, сто пятьдесят пятая стрелковая дивизия».
– С ума сойти!
Это сон? Кошмар? Ущипнуть себя, но толку… больно и так…
Сквозь звоны и шум в голове пробивались отдельные слова. Кто-то недалеко разговаривал по-немецки. По-немецки?
«Да, там немцы. Я уже говорил – война тут. Немецкая провокация, но ничего, скоро наши подойдут и…»
– Не подойдут. Не будет наших! – решительно сказал Свешников. Он поверил в реальность происходящего. Просто быть больше нечему. И не сон это. Не бывает так больно во сне.
«Как это не подойдут?» – возмутился Григорин.
– А вот так, – ответил Паша. – Немцы уже Минск окружают…
«Врешь, падла!» – И чужая злость заполнила весь мозг, подавляя волю. На краткий миг два сознания слились воедино. Свешников даже боль перестал чувствовать. Потом сознание лейтенанта затихло.
«Правда… это правда. – Лейтенант был потрясен. – Я видел… читал… я не знаю, как это назвать. Твоя память… я видел».
– Да, я не врал. Эту войну назвали Великой Отечественной…
Неожиданно раздался выстрел. Свешников насторожился.
– Что там? – осторожно спросил Паша.
«Немцы кого-то из раненых застрелили». – И правая рука начала шарить вокруг.
– Ты чего?
«У меня в подсумке граната была, – ответил Иван. – Эф-один, у бойца отобрал, но воспользоваться не успел, взрывом накрыло. Очнулся тут… с тобой в голове… ага, вот».
С трудом вытащив из сбившегося за спину подсумка гранату, лейтенант свел усики, затем выдернул кольцо, зажав его зубами. Гранату он спрятал в собственных кишках.
«Так не сразу увидят».
– Так ты подорвать себя хочешь? – испугался Паша.
«Не дрейфь, студент. Все едино помирать. Не жилец я. Так с собой хоть одного гада да утащу…»
Павел не ответил. Немцы приближались, постоянно переговариваясь.
– Интересно, о чем они говорят?
«О женщинах вроде. Да, что-то про своих баб».
– Ты знаешь немецкий?
«Я немец. Моя фамилия Григорин, но у моего деда она была Грегори. Поменяли во время Первой мировой… Вот твари! Про нашу землю заговорили…»
Павел прислушался и удивился, он тоже понимает!
– …хочу после войны получить тут надел, – голос пьяно растягивал слова.
– Хотеть не вредно, – ответил другой. – Наделы первыми получат камрады из строевых, что заслужили это право в боях.
– Земли у русских много, – возразил первый. – Всем хватит.
В этот момент на краю воронки появилась маленькая щуплая фигура в обвислом сером мундире.
– О! – воскликнул щуплый немец. – Еще один живой «Иван».
«Он меня знает? – растерянно удивился Григорин.
«Нет, – подумал Паша, – немцы всех русских называют Иванами… ой, извини».
Следом появился еще один немец. Упитанный. Он с любопытством заглянул в воронку.
Неожиданно Ивану стало смешно – русский Иван! Он и рассмеялся. Сначала отрывисто, боль вспухала с каждым выдохом, затем ниже груди все онемело и смех стал ровней. Иван смеялся, придерживая выпадающие потроха. Кровь сочилась сквозь пальцы, и он со всех сил сжимал гранату. Не время пока, пусть ближе подойдут…
– С ума сошел, – ежась, сказал щуплый.
– Пристрели и дело с концом, – буркнул толстяк и шагнул ближе. – У нас еще много работы.
Щуплый скинул с плеча карабин.
Убьют! – испугался Свешников. Он забыл про спрятанную гранату, про Ивана и про то, что он вообще в чужом теле, которое почти умерло…
– Вы мертвы! – прохрипел он первое, что пришло в голову.
Немцы оторопели.
– Вы уже мертвы! – продолжил Паша. – Сдохнете. Пусть не сейчас, но все равно сдохнете. Не будет никакого земельного надела на Священной Русской земле! Будет лишь березовый крест или вообще ничего. Один лишь прах. Да, от вас останется только прах! – Паша замолчал, вдруг почувствовав приближение смерти, и впал в ступор, но Иван, не сделав паузы, из последних сил закричал, торжествуя:
– А мы придем на вашу землю! Все придем! Ваш бесноватый фюрер застрелится, когда наша армия будет штурмовать рейхстаг. Восьмого мая Германия капитулирует. А девятого мая будет Победа! Это будет! Будет!
Силы быстро таяли, Иван разогнул пальцы, скоба слетела и хлопнул капсюль. Слабеющей рукой он толкнул гранату в сторону врагов. Немцы что-то заорали, но лейтенант уже ничего не слышал. Пульсирующая боль уходила, уволакивая сознание за собой, куда-то вверх…
«Студент… Паша, ты если назад вернешься, так помни…»
Взрыв…

* * *

– Позвони еще раз.
– Толку… – ответил Маргелов, но телефон достал.
После непродолжительного прослушивания мелодии ожидания Вася констатировал:
– Или мобила на бесшумке, или Паша спит.
– Сомневаюсь, – усмехнулся Сергей.
– В чем?
– Чтобы профессор спал, когда единственная его идея так близка к завершению.
– А я не помню случая, чтобы он выпускал мобилу из рук, – пробормотал Маргелов и потер подбородок. – Ладно, пошли к центральному входу.
Попытка пройти через эвакуационный выход провалилась, а на главном могут и сумку осмотреть. Водку взяли, чтобы отметить первый запуск аппарата, а если все пройдет, как задумано, то удачу. А в том, что у них все получится, Маргелов был уверен на все сто.
У входа к ним подошел охранник.
– Здравствуйте, что у вас в сумке?
– Спортивная форма и мыльно-рыльное.
– Покажите, пожалуйста.
Маргелов предъявил сумку и многозначительно посмотрел на Жукова. Охранник досматривал тщательно.
– Сергей?!
Жуков повернулся. К ним подходил декан.
– Сергей, здравствуй. Почему ты не в лаборатории?
– Пробки, дядь Вить, будь они неладны. Но мы все успеем. Если надо, посидим допоздна.
– Ладно, я в понедельник к вам зайду. Но если все пройдет, как запланировали, то звони сразу.
– Хорошо, дядь Вить.
– Свешникову передай, что на завтра я его отпустил. – И декан направился на выход.
Охранник, пока они разговаривали, отошел в сторону. Маргелов подхватил сумку, и друзья пошли к лестнице.
– Фух, пронесло, – выдохнул Вася. – Я ж говорил, сумку хорошо досмотрят. И как только бутылки не съехали. Вот хохма бы была.
– Ты главное пресс не напрягай, – усмехнулся Сергей, – а то ремень лопнет.
– Кстати, – оживился Вася, – а дядя к проекту каким боком?
– Не боком, а паровозом. Думаешь, кто-то даст простым студентам тащить перспективный проект? Вот получим положительные результаты, и дядя возглавит нашу группу. Соответственно придется выделить процент. Солидный. И вообще, без его помощи не обошлось бы, и лабораторию он выделил, и нужные детали помог найти…
– Да-а-а, – протянул Маргелов, – селяви, без паровоза никак.
– Погоди, когда это будет…
– Скоро, Серега. Может, сегодня. Вот чую, у нас все получится!
– Погоди, как мы в лабораторию попадем, если Паша не отвечает? Вдруг он вышел, а мобилу оставил…
Вопреки ожиданиям, дверь лаборатории оказалась не закрыта на замок, что уже было странно. В институте ходили всякие слухи, но чем именно занимаются тут трое друзей, знал только декан. Для всех остальных тут проводили опыты по особому заданию деканата. И двери всегда были заперты, а тут… пройдя маленький тамбур, друзья удивились еще больше.
В помещении почему-то царил сумрак и хаос. На всех столах в беспорядке лежали платы, картриджи, пучки проводов, катушки кабелей, разные датчики, радиодетали россыпью…
Ладно хаос, в создании оного принимали участие все, но зачем Паша закрыл окна и еще жалюзи опустил? Чтоб с улицы не подглядели? А почему аппарат в работе?
На мониторе рабочая программа, рядом блок светодиодами мерцает, а за ними кушетка с монтажной рамой, на которой разместились несколько рядов датчиков. А среди них взъерошенная голова «Нимнула». Свешников лежал на кушетке, приспособленной под неподвижный стол пациента.
– Оп-па! – воскликнул Жуков. – Да он без нас начал. Паша! Эй, профессор!
Но Свешников не ответил, даже не пошевелился, лишь громко сопел.
– Спит, – констатировал Маргелов. – А ты говорил – идея-идея! Серег, ты дверь запер?
– Ага.
Вася вынул две бутылки и поставил их рядом с монитором.
– Что будем делать?
Но ответить Жуков не успел, Свешников вдруг дернулся, захрипел, выгнулся дугой, свалился с кушетки и забился словно в припадке.
Друзья лишь мгновение стояли в ступоре. Маргелов плюхнулся рядом, схватил голову Паши и положил ее на свои колени.
– Окно открой!
– Эпилепсия? – раскрывая фрамуги, спросил Сергей.
– С чего бы, хотя… не знаю. У Паши такой букет болезней…
Свешников перестал вздрагивать, замычал и начал шарить руками по животу, затем открыл глаза и выдавил:
– Я… он… где я?
– В лаборатории. Что случилось, Паш? Сон плохой приснился?
Тот, тяжело дыша, ответил не сразу, но друзья не ожидали такого:
– Мужики, меня только что убили.
Жуков и Маргелов переглянулись.
– Ну, это бывает, – наконец произнес Вася. – Кошмары и мне снятся иногда. Скажи, Серег…
– Ага, такое приснится, Хичкок отдыхает!
– Нет, ребят, это был не сон. Я не знаю, как, но мое сознание вдруг оказалось в чужом теле и… – Паша немного задумался, – и там была война. Тот парень, в кого я попал, был тяжело ранен. В живот. Он… он…
Глаза у Свешникова расширились.
– Он гранатой себя подорвал! – выпалил Паша. – Там немцы, ребята. Там… там…
Сергей и Вася опять переглянулись. Рука у Жукова потянулась было к голове, чтобы у виска покрутить, но он передумал и так все понятно – профессор перетрудился. Неделю от аппарата не отходил.
– И что немцы?
– Убиты, наверное…
– Конечно, убиты! – тут же согласился Сергей. – Лет так семьдесят пять назад. Отдохнуть тебе надо, Паша. Отдохнуть.
– Но…
– Никаких «но»! – Маргелов поднял Свешникова и с помощью Жукова усадил Павла в кресло. – Ты посиди, а мы поработаем.
– Вы мне не верите… – поник Павел.
– А ты думал! Приснилось это тебе от переутомления и прочих нагрузок.
Жуков сел за монитор и начал кликать по настройкам.
– Так, где тут… Паша, ты сохранение снимков не включил!
– Как не включил?! – возмутился Свешников. – Я пятьсот раз, наверно, проверил.
– Проверил он, – проворчал Сергей. – Папка-то пустая.
– Ладно, Серег, запускай программу, – и Маргелов улегся на кушетку.
– Опыт номер два! – сообщил Жуков. – Сохранение снимков включено. Обследуется Василий Маргелов!
– Поехали! – гаркнул Вася и… потерял сознание.

* * *

– Вперед помалу! – голос командира прозвучал в ТПУ чисто, без привычного треска.
Где-то впереди грохотало, и звук канонады быстро приближался. Т-26 вползал в пролесок, подминая молодые березки.
– Танки, – спокойно сказал лейтенант. – Бронебойный!
Немцы открыли огонь по появившимся советским танкам. Сквозь молодую поросль видно, как вспухают черные кусты разрывов. Вырвавшийся вперед Т-26 окутался дымом и замер.
– Авдеева подбили, – сквозь зубы процедил командир, но экипаж услышал. На удивление, ТПУ сегодня работал без хрипа.
– Бронебойный! – и тут же: – Короткая!
Танк остановился и через пару секунд выстрелил. Николай приник к смотровому прибору, но ничего рассмотреть не смог – дым стелился по земле плотно. И как только командир смог там что-то увидеть?
– Вперед! – крикнул лейтенант, убирая ногу со шлема. – Сеня, правее «тройка», готовься.
– Понял, командир, – отозвался Шишко.
– Сержант, у подбитого встань, корпусом закроемся!
– Есть! – отозвался Николай и направил Т-26 к чадящей коробке.
«Эх, Сашка, Сашка – подумал сержант, – сгорел. И Самсонов, и Бутов. Весь экипаж в одном пламени…»
Русов притер танк к тому, что осталось от Т-26. Невыносимо потянуло гарью. Но надо терпеть.
– Еще чуть вперед на пару метров и стоп!
Танк высунулся из-за корпуса и замер.
Выстрел! Немецкий танк развернуло. Тройка проползла еще пару метров и встала.
– Так, гусеницу сбили, теперь в борт!
Выстрел!
– Отлично! Горит, сволочь!
Бум! Рикошет ошеломил. Снаряд ударил в самый край скоса, но без особых последствий. Лишь звон в ушах.
Бух! Разрыв встал почти рядом, даже танк качнуло, и осколки пробарабанили по броне, с визгом уходя в рикошет.
– Черт, Русов, сдай назад. Ага! Обойти хотят… бронебойный!
Выстрел!
– Вот и стой там! – порадовался попаданию командир. – Но тут жарковато становится. Сержант, впереди ложбина начинается, скроемся в ней. Как скомандую, так жми.
Выстрел!
– Пошел! – закричал лейтенант. – Жми, Коля!
Николай дал ход и сразу направил танк влево, и в тот же момент справа по башне что-то звонко ударило, отчего заложило уши.
– Рикошет! – оскалился лейтенант. – Еще левей!
Русов довернул. На миг в смотровой щели мелькнула часть поля и три силуэта немецких танков.
– Влево! Вправо! – звучали команды и вдруг: – Короткая!
Выстрел!
– Вперед! Бронебойный!
Т-26 спустился в низину.
– Стой! Чуть назад, сержант! Башню высунем…
Русов сдал назад.
– Стоп! Отлично! Щас дадим сволочам прикурить. Тут нас не достать!
Но немцы начали обстрел. Разрывы вставали со всех сторон. На танк сыпалась поднятая взрывами земля, часто стучали осколки. Команды на движение не поступило, однако Русов был готов моментально увести танк дальше в ложбину. Николай видел только ее край и голубое небо сквозь многочисленные дымы. Что творится на поле, видят только командир и наводчик-заряжающий.
Выстрел! Выстрел! Выстрел!
Лейтенант с наводчиком азартно комментировали каждое попадание, и Николай радовался словно ребенок.
Выстрел! Выстрел! Выстрел!
От пороховых газов стало не продохнуть. В горле запершило, глаза заслезились.
– Похоже, все! – вдруг сказал лейтенант. – Мы одни, ребята.
– Как одни? – не понял Русов.
– Всех наших пожгли, – глухо ответил командир.
– Но и мы хорошо дали немецкой сволочи! – процедил Шишко. – Пятерых точно списали!
– И еще дадим! – сказал лейтенант. – Так, надо до леса успеть. Давай прямо, Коля! Через двадцать метров выскочишь на поле, и сразу короткая.
Танк взревел мотором, развернулся и начал медленно двигаться по ложбине. Через десяток метров начался подъем.
– Так… так… стоп! – и на шлем механика встала нога лейтенанта.
Т-26 замер. Выстрел!
– Полный газ! К лесу жми!
Русов повел танк к березовой роще. Вдруг командир поставил ногу на шлем сержанта. Т-26 послушно замер. Звонко ударила пушка. Нога исчезла.
– Вперед!
Мотор заревел, танк поехал и…
Бух! Рядом разорвался фугас, отчего танк сильно качнуло. Николай инстинктивно дал ногу, отворачивая…
Бу-уммм! Корпус загудел, словно Царь-колокол, и брызнуло окалиной. И тут Русову показалось, будто его сознание взорвалось. Быстро раздавшись в стороны, оно вылезло за корпус танка, поднялось над ним, затем резко сократилось до малых размеров, словно съежилось в точку. Вместе с этим пришел испуг, удивление и непонимание. И еще стало очень тесно, будто на место механика-водителя втиснулось сразу двое. По лицу бежало что-то теплое и липкое. Сержант провел рукой – кровь. Послышались стоны. Похоже, досталось всем. Николай хотел повернуться, но тут в сознании вспыхнула мысль: где это я? Русов изумился: как это где? И сразу ответил: «В танке!»
«В танке?»
Николай ошалело посмотрел перед собой, удивляясь сам себе. Затем глянул в смотровую щель. Рядом с танком чадила подбитая ими немецкая «тройка».
«Немецкая?» – удивился кто-то рядом или не рядом… в голове. В его голове! Кто-то мыслил с ним одновременно!
Контузило, решил Николай. К лесу уже не успеть. Надо сдать назад, съехать в ложбину, а то сожгут.
«Кто?!»
– Пихто! – разозлился чужой мысли Русов, включая передачу. – Немцы сожгут!
– Сержант… Коля… – послышался хрип командира, – нас крестят уже… жми…
Т-26 взревел, но, не проехав и нескольких метров, дернулся от удара слева. Танк замер.
– Командир, гуслю сбили! – крикнул Николай.
Дз-бум! Корпус вздрогнул от попадания. Остро запахло бензином.
– Сгорим! – рука потянулась к люку. Инстинкт бросил тело к спасению – наружу, из танка…
«Сгорим?! Опять!» – чужая мысль почему-то не удивила, только наподдала прыти.
Дз-бум! Еще одно попадание – и Т-26 вспыхнул.
Огненный вихрь мгновенно заполнил корпус. Тело, уже наполовину вытиснувшееся из люка, содрогнулось от дикой боли. С криком коротким и беззвучным…
И за мгновение до смерти сознание Николая слилось с чужим. Все мысли, вся память, и своя, и чужая, пролетела в доли секунды. Из всего сержант успел выделить главное – Победа, хоть и далекая, трудная, выстраданная, но она будет!
И Русов улыбнулся…

* * *

Тихо шумел системник. Нагрузка не ахти какая, «железо» для компьютера брали самое-самое, с огромным запасом, но в режиме работы кулера все равно крутились на максималке.
Сергей сидел за монитором, следя за работой программы. В отдельном окне фиксировались снимки, и это радовало – значит, все идет, как задумывалось, и им светит слава и большие деньги.
Деньги… лишними они не бывают. Они дают свободу и власть. К власти, конечно, мы не стремимся… пока, а там посмотрим, но теперь не придется просить деньги у отца. Теперь можно открыть свое дело, или бизнес, как говорят американцы. Пусть придется поделиться с дядей, который хочет возглавить их группу, но протолкнуть проект будет легче, да и отца можно подключить. Он от такого не откажется. Тут миллионы светят, даже миллиарды, и не в рублях.
Новая и упрощенная конструкция, иной метод работы их аппарата может вывести на мировой уровень. Ведь сколько стоят томографы? Сотни тысяч в евро, причем – б/у. Новые так вообще имеют дикую цену, а их буквально на коленке собранный аппарат обошелся всего в шестьдесят тысяч рублей, считая цену компьютера, на который затратили большую часть имевшихся денег.
А Паша все-таки молодец! Это его идея. Полностью – от и до. Реализацию, или воплощение в рабочий макет, поделили на троих. Сергей практически все финансировал и занимался сборкой и наладкой. Маргелов тоже вложил немного денег и коммутировал датчики с управляющим блоком. Сергей вместе с Пашей писали управляющую программу.
Работали с полной отдачей. И вот результат.
– Работает аппарат! – порадовался Жуков. – Снимки на загляденье! Надо потом спецам показать, как читаться будут.
– Угу, – буркнул Свешников.
Сергей удивленно покосился на Пашу. Тот сидел в кресле и что-то сосредоточенно записывал. Что-то нет радости в успехе у Профессора, даже странно. Только Жуков собрался спросить, чем тот занимается, как раздался крик:
– А-а-а!
Маргелов стартовал с кушетки словно ракета. Как-то неестественно выгнувшись, он пролетел пару метров, рухнул на пол и начал кататься, вопить и обхлопывать себя руками.
К Васе кинулись оба. Столкнувшись лбами, Сергей и Павел рухнули рядом и затрясли головами. Первым опомнился Жуков.
– Васька! Васька! – Сергей прижал друга к полу, пару раз похлопал по щекам. – Что с тобой?
Маргелов заморгал, непонимающе осмотрелся и прохрипел:
– Я опять горел…
– Как это? – не понял Жуков. – Где?
– Где-где – в танке! Сожгли нас…
– Кто? – оторопел Сергей.
– Пихто! – выдохнул Вася. – Немцы, Серег, НЕМЦЫ!
Жуков вопросительно посмотрел на Свешникова.
– Наверно, тоже привиделось? – пожал плечами тот.
– Привиделось… – эхом повторил Маргелов.
Он отстранил Жукова, поднялся, подошел к столу, взял бутылку, резко сорвал пробку, выкинул из кружки пакетик чая и набулькал в нее водки.
– Я не уверен, что привиделось… – проронил Вася и выпил водку в пару больших глотков.
– Это так все было… реалистично. И боль настоящая. Бой… я танком управлял. Тэ двадцать шестой, выпуск тридцать девятого. – Вася немного помолчал. – Странно это все… странно…
– А где бой был? – спросил вдруг Свешников.
Маргелов чуть подумал, затем удивленно произнес:
– Недалеко от Брод рядом с речкой Радоставкой.
– Радоставкой, – повторил Паша, – а дата… число какое было?
– Число? – задумался Вася. – Двадцать седьмое июня сорок первого…
Свешников подошел к креслу, забрал листок, на котором он написал несколько строчек, и протянул другу. Маргелов прочитал, посмотрел на Пашу, потом взял карандаш и, присев за стол, тоже начал что-то записывать. Закончив, протянул лист друзьям.
Сергей с удивлением прочитал:
– Иван Федорович Григорин, 1916 года рождения. Место рождения Саратовская губерния. 155-я стрелковая дивизия. Командир взвода, лейтенант. Погиб 27 июня 1941 года. Русов Николай Иванович. Родился в Нижнем Новгороде 3 февраля 1911 года. Танкист, сержант. 15-й мехкорпус. Погиб 27 июня 1941 года.
– Что это? – спросил Жуков, показывая на лист. – Откуда это вы взяли? У вас что, у обоих крыша съехала?
– Можешь не верить… – начал Маргелов.
– Сам попробуй, – перебил его Паша.
– Вот именно! – согласился Вася. – Ложись, и сделаем третий запуск. Для чистоты эксперимента, так сказать.
– Базара нет, – пожал плечами Сергей, направился к кушетке и лег. – Запускай, посмотрим, что там за сны снятся!
Свешников сел за стол, перезапустил программу и кликнул по кнопке «Работа».
– Опыт номер три! – объявил Павел. – Обследуется Сергей Жуков!
Жуков не ответил. Он потерял сознание.

Глава 2 

– За все надо платить! – пробормотал Якушев. Прицелился и вдавил спуск – немец вскинул нелепо руки и, выронив карабин, рухнул.
– Вот вам, сволочи!
Открыть затвор, дослать патрон, вновь прицелиться. Зоркий глаз таежного охотника выхватил немца, высунувшегося из-за кочки. Выстрел – врага отбросило. Пуля трехлинейки легко пробила каску. Нет вам укрытия на советской земле, кроме могилы! Перезарядился и вновь выстрел – убитый враг покатился по откосу.
Удача любит дерзких. Так говорил дядя Панкрат, старый казак, воевавший еще с японцами. «Дерзкие и смелые, – говорил он, – живут ярко, но не долго».
Вот и им недолго осталось. Дожмут их немцы. Тоже плата за дерзость…
Их взвод внезапно сняли с уже оборудованных позиций, дополнили бойцами из других подразделений, затем всю эту сборную солянку выдвинули севернее, в какую-то глушь. Как оказалось, там параллельно шоссе проходила грунтовка через маленькую деревушку.
Деревенька небольшая, на два с половиной десятка дворов. Стоит на холме, который по западной стороне подковой огибает мелкая речушка с топкими берегами и вливается в обширный пруд. Сама грунтовка выныривает из леса с запада в четырехстах метрах от реки, проходит по пологому склону к реке, затем по деревянному, но крепкому мосту, потом идет подъем на холм, через деревню, опять пологий спуск и, пересекая пополам поле, теряется в западном лесу.
По заверению местных жителей, речка для техники непроходима на многие версты.
Идеальное место для засады. Если бы не «но» – против танков ничего нет. Лишь немного взрывчатки, которой сразу заминировали мост, из прочего имелся один ДШК и три «дегтярева», правда, патронов и гранат не пожалели.
– Ну что ж, дерзнем! – сказал капитан Любавин, быстро осматривая окрестности.
Затем он определил, где оборудовать пулеметные точки и как проложить линию окопов, после чего сводная рота начала вгрызаться в землю. Местным жителям настойчиво посоветовали побыстрее уйти, так как тут будет бой. Те повозмущались и начали быстро собираться. Через сорок минут вереница телег потянулась на восток.
Немцы появились как-то неожиданно. Вдруг послышалось тарахтение и по дороге из леса на большой скорости выкатились два мотоцикла. Бойцы, что оборудовали позиции на окраине деревни, успели нырнуть в крапивные заросли, а пулеметные расчеты спрыгнуть в окопы. Капитан Любавин злобно зашипел на нерасторопных, разгоняя по местам личный состав сводной роты. Через десяток секунд единственная и короткая деревенская улица опустела.
Тем временем вражеский дозор на полном ходу пронесся по прямому участку дороги, пересек мосток, миновал подъем перед деревней и остановился на околице.
Немцы внимательно осмотрели крайние дома, перебросились парой фраз, затем один из мотоциклов поехал вдоль улицы, а второй остался. Один из мотоциклистов снял запыленные очки, взял наизготовку автомат и направился вдоль ограды. Пулеметчик остался прикрывать.
Всех взяли тихо, без стрельбы. В ножи.
Немец заглянул во двор, успел сделать только один шаг внутрь, как его тихо и незаметно скрутили. Из-за плетня на мгновение появился Степан и метнул нож. Пулеметчик дернулся пару раз и затих.
Тем временем второй мотоцикл уже докатился до конца улицы. Там немцы осмотрели поле за деревней, что-то друг другу сказали, и водитель, развернув мотоцикл, направился назад. В этот момент из-за ограды мелькнула длинная слега, которая оглушила пулеметчика. В одно мгновение рядом оказались несколько бойцов, которые сдернули немцев с мотоцикла, словно репку из грядки…
Капитан Любавин осмотрел трофейные MG и остался доволен. Лишними не будут. Единственного живого пленного быстро допросили. Результатов допроса Якушев не знал, только видел нахмуренные лица комиссара и капитана. Еще Любавин усмехнулся хмуро:
– Действительно – дерзость…
Через десять минут из леса появилась колонна. Первым шла танкетка, за ней «Кюбельваген», следом бронетранспортер, потом четыре грузовика с пушками, за ними полз еще один бронетранспортер, и опять грузовики…
Танкетка остановилась перед мостом, пропуская «Кюбельваген». В этот момент очередями ударили пулеметы одновременно с залпом почти сотни винтовок. Включились в работу и трофейные MG. В одно мгновение все, кто был в легковой, и первом БТР, были изрешечены. ДШК всадил несколько очередей танкетке в борт и, после того как она задымила, перенес огонь на грузовики, из которых беспорядочно посыпались солдаты. Второй бронетранспортер съехал на обочину, и с него заработал пулемет. Трофейные MG перенесли огонь на него. Пулемет на бронетранспортере замолк, а БТР, проехав несколько метров, замер. Один из грузовиков вдруг вспыхнул разрывом. Пламя раздалось в стороны и слизнуло часть укрывшихся от обстрела солдат. Соседние грузовики тоже загорелись, и уцелевшие немцы начали отползать к лесу. Небольшая группа энтузиастов попыталась отцепить пушку от последнего «опель-блиц», но тут взорвался еще один грузовик, после чего уцелевшие тоже рванули в спасительную чащу, а пулеметные расчеты прибавили им прыти.
Бабахнуло еще пару раз, и бой затих. Четыре чадящих остова остались на дороге. Под прикрытием дыма к БТР и легковушке перебежали десяток бойцов. Добычей стали четыре пистолета, два автомата, пулемет с бронетранспортера и десяток немецких карабинов. Боеприпасов тоже насобирали достаточно.
Затишье стояло недолго. Немцы попытались обстреливать деревню из минометов, но не имея подходящих полян в лесу, они нагло вылезли на опушку. И были наказаны. Во взводе Якушева кроме него был еще десяток метко стреляющих бойцов. Минометные расчеты выбили почти мгновенно. Уцелели единицы, шустро уползая под защиту соснового бора, а минометы так и остались на опушке.
А потом подошли танки. Шесть «троек» выползли из-за поворота, развернулись фронтом и начали обстрел. Это было серьезно. Против танков пулеметы не плясали.
Единственная преграда для танков – речка. Два Т-III направились к мосту. Сдвинув в сторону танкетку и «Кюбельваген», одна «тройка» вползла на мост. Тот бы выдержал большой вес, но не зря под ним поработали саперы. Мощный взрыв подбросил настил вместе с танком. После чего «тройка» клюнула вперед, провалилась меж опор и замерла кормой вверх. Люки распахнулись и из них начал медленно выползать контуженый экипаж. Трофейный МG тут же влепил очередь по немецким танкистам. Другая «тройка» выстрелила фугасом по пулемету и попыталась форсировать речку рядом с мостом. Но только она съехала в камыш, как начала быстро погружаться. Как вода поднялась до полок, сразу из машины бодро полезли танкисты, однако далеко они не ушли…
Немцы больше попыток форсировать реку не предпринимали. Начали обстрел. За артиллерию работали танки, и через два часа в деревне не осталось ни одного целого дома. Под прикрытием танков к речке начали перемещаться небольшие группы немцев. С ними и перестреливались бойцы, не давая форсировать реку. Иногда немцам удавалось переправиться, и тогда под берег летели гранаты.
Из-за обстрела и плотного пулеметного огня рота понесла ощутимые потери. Более половины было убито и тяжело ранено. Прямым попаданием убило расчет ДШК, сам пулемет раскурочило.
Обстрел продолжался.
Р-дадах!
Боец справа вскрикнул, выронил винтовку, сполз на дно окопа и забился в крике. Помочь ему Степан не успел – боец умер. Якушев только глаза мертвецу прикрыл. И остатки боезапаса забрал – патроны заканчивались.
Р-дадах!
Снаряд взорвался совсем рядом, и все звуки пропали, кроме сильного звона в ушах, а в голове стало тесно и очень больно. Степан зажал ладонями голову и, не в силах стерпеть эту боль, застонал.
«Где это я?» – появилась странная мысль и сразу затерялась во всполохах боли.
Кто-то схватил за плечо и начал трясти. Сержанту показалось, что трясется вся земля. Но боль вдруг отступила – и прорезался слух.
– Товарищ сержант! – слишком громко резануло по ушам. – Товарищ сержант!
Боец, увидев, что Якушев пришел в себя, быстро затараторил:
– Командира убило, комиссар тяжело ранен, вас зовет.
– Одного меня? – спросил сержант и поморщился. Гул в голове еще стоял.
– Еще старшину звал. Лейтенант уже там.
– Хорошо, иду, – поднялся Степан.
Комиссар Чурилов был земляком сержанта. Оба из Томска и оба жили на одной улице рядом с Воскресенской горой.
Стоп! Якушев остановился. Почему-то кажется, что его родина не Томск, а Городец…
Почему? Степан тряхнул головой, поморщился на вспышку боли, затем выглянул из окопа – как там немцы?
«Немцы… – возникла странная мысль, – значит, мужикам не приснилось…»
Удивиться этому Якушев не успел – засвистели пули и по краю окопа ударило очередью. Степан инстинктивно пригнулся, стряхнул насыпавшуюся на него землю, выматерился в адрес немцев и, пригибаясь, направился к правому флангу.
Чурилов с полностью забинтованной грудью лежал на дне окопа. Кровь намочила всю гимнастерку и проступила сквозь бинты. Рядом уже стояли старшина с лейтенантом.
– Что немцы? – хрипло спросил Чурилов.
– Отогнали, товарищ комиссар, – доложил лейтенант. – Затихли пока.
– Ненадолго… – выдохнул комиссар, – это авангард только. Следом идет полк. Нам его не сдержать. Так что слушай приказ…
Чурилов кашлянул. Кровь потекла изо рта.
– Слушай приказ, – повторил уже тише, – надо срочно предупредить наших…
Вновь закашлялся, кровь начала течь сильнее. Боец с санитарной сумкой бросился к Чурилову, но тот отстранил его.
– Сержант… Степан… – еле слышно позвал комиссар, – наклонись…
– Сержант… Степа… выведи людей. Ты тут самый опытный остался… лейтенант просто мальчишка… выведи. И предупреди командование дивизи…
Чурилов замолк и медленно выдохнул…
– Товарищ комиссар!
Уже Якушев отстранил наклонившегося санитара. Потом закрыл глаза умершему, поднялся и снял каску. Постояли молча.
Сержант взглянул на лейтенанта. Тот был бледен и явно растерян.
Не успел Степан спросить лейтенанта, какие будут приказания, как за спиной кто-то быстро проговорил:
– Таварыш камандзир!
Якушев удивленно повернулся. Позади стоял парнишка лет двенадцати из местных, которого еще когда окопы рыли устали отгонять, чтобы не мешал и не доводил нескончаемыми вопросами.
– Таварыш камандзир! – затараторил парнишка. – Германци. Па лесе абышли. Чалавек сто. С куляметом и уинтоуками.
– Где? – спросили одновременно все трое.
– Па поудни тры вярсты. Сюды идуць.
Сержант взял планшет капитана, открыл и вгляделся в карту.
– Так, вот тут, – ткнул он в точку на карте, потом провел им до деревни.
– Хреново, – высказался старшина. – Теперь как, товарищ командир?
Лейтенант растерянно молчал.
– Тебя Андрей вроде зовут? – спросил паренька Воронин. – Ты, пострел, сам как сюда пробрался?
– Так па ускрайку, – махнул тот рукой, – лесам ды берагам ды па кустах.
– А нас провести сможешь?
– Ни, – замотал паренек белобрысой головой, – там ужо германци. Дакладна кажу!
– Куда провести?! – вскинулся лейтенант. – Приказа на отход не было!
– Приказа не было, – согласился Якушев. – Но нас осталось три десятка. А патронов на двадцать минут боя. Гранат вообще нет. Там, – и сержант показал на запад, – на нас до полка прет. Ляжем тут все. А потом немцы в тыл дивизии ударят. Если уходить, то вместе. Прорываться. Кто-нибудь до наших дойдет. Так шансов больше.
Лейтенант не ответил. Сержант приподнялся и заглянул за бруствер. Танки по-прежнему стояли у опушки. Вражеской пехоты не наблюдалось. Обстрел прекратился.
– Что-то затеяли…
Пулеметная очередь грянула неожиданно. Бил трофей на правом фланге, и похоже, в сторону поля.
– Немцы!
– К бою! – крикнули одновременно лейтенант и старшина.
Перебежками, меж разрушенных хат и сараев, бойцы кинулись к восточному склону.
– Как хреново-то, – хрипел на бегу старшина, – там у нас даже стрелковых ячеек нет, только часть окопа слева…
Добежали до чудом уцелевшего хлева на восточной околице. Выглянули. Немцы шли от леса.
– До роты, – сказал лейтенант и еще больше побледнел.
Якушев тоже внимательно осмотрел атакующего врага.
– Два взвода, – уточнил он. – Тоже не сахар. Хреново то, что у них до восьми пулеметов может быть.
Солидно заработал «дегтярев», следом открыл огонь второй трофейный MG. Захлопали трехлинейки бойцов, рассредоточившихся по разрушенным домам и сараям.
Степан стрелял, считая каждый патрон. Мазать нельзя. Боеприпасов осталось ничтожно мало. И он не ма зал.
От леса ударили немецкие пулеметы. По срубу часто забарабанило, перемалывая древесину в труху. Убило бойца слева. Вскрикнул старшина. Он отполз и начал заматывать раненую ногу.
«Дегтярев» перенес огонь на опушку, стараясь погасить вражеские пулеметы, а трофейные продолжали работать по полю. Наконец немцы не выдержали и залегли. Потом начали отползать, оттаскивая раненых, а на поле осталось десятка два неподвижных тел.
– Вроде отбились, – пробормотал Воронин.
– Ты как? – спросил его Степан.
– Терпимо. Но теперь не ходок я. Сейчас «дегтярева» заберу. Больше проку от меня будет. Что там немцы?
– Отошли.
Якушев осторожно выглянул и принялся наблюдать.
– Сержант, а откуда тебе известно, что у немцев восемь пулеметов? – спросил лейтенант.
– По штату у них во взводе четыре ручника, – ответил сержант, и тут он заметил шевеление в глубине леса.
– Товарищ командир, там справа, у опушки…
Лейтенант посмотрел в бинокль. На опушке, почти в глубине леса находилась группа вражеских солдат, а рядом размахивал руками какой-то мужичок.
– Кто-то из местных… – пробормотал командир.
– То Прищепа, – услышали они за спиной. – Сволач вядомая! Гэта ен гермацам брод паказав.
Никто не заметил, как этот проныра появился.
– А ты что тут делаешь? – изумился Якушев. – А ну кыш отсюда. Убьют же!
– А я ворага биць хачу! – невозмутимо ответил Андрейка. И поднял из травы трехлинейку с примкнутым штыком. – Тольки патронав няма.
Лейтенант винтовку сразу отобрал.
– Я ж вас папярэдзив, а вы… – насупился парень.
Вдруг один из бойцов выругался. Степан проследил за его взглядом, присмотрелся и похолодел – немцы вновь пошли в атаку. Но перед собой они гнали стариков, баб, детей…
Бойцы оторопели.
– Сволочи, – процедил потрясенный Воронин. – Вот сволочи!
Бабы брели, прижимая к себе детишек. Их толкали прикладами. Старики пытались прикрыть родных и сразу получали удары. С поля слышался плач.
Вдруг из глубин сознания всплыло такое, отчего Степан чуть не выронил винтовку. Перед глазами замелькали страшные видения – разрушенные бомбежками города, замерзшие трупы на улицах Ленинграда… сожженные деревни… Хатынь… Росица… Бабий Яр… простые названия, вдруг ставшие страшным напоминанием в будущем.
В будущем?
Степан удивленно огляделся. Все напряженно смотрели на поле, сжимая оружие.
«Твари! Их истреблять надо. Всех до единого! За все, что они натворили на нашей земле!» Это никто не сказал. Это подумал кто-то за него, и Степан был с ним согласен. Злость заполнила сержанта полностью, до скрипа зубов.
– Это что же творится, товарищи? – растерянно спросил один из бойцов. – Это же бабы! Дети! Старики! Как они могут так? Разве у них нет жен и детишек?
– Плевать им на нас! – ответил резко Якушев. – Нет у них никакой совести. Это все план «Ост». Уничтожение всех русских. Расстреляют, потравят газами, сожгут, потому что унтерменши мы. Нелюди, значит.
И замолчал, удивляясь сказанному. Память вдруг подсказала такое…
– Как это нелюди? – вскинулся лейтенант. – Ты чего несешь, сержант?
– То самое, командир, – процедил сержант не своим голосом. – Вон, туда посмотри… что они творят! Люди для немцев они сами, все остальные – недочеловеки.
– Сволочи! – выругался боец. – Подойдут наши, так ударим, что сразу поймут – кто здесь люди!
Якушев уже знал, что удара не будет, что Красная Армия нанесет свой сокрушающий удар нескоро. Долго еще до этого удара. Но он промолчал, сам потрясенный.
Плач и вой приближался. Немцы толкали перед собой заложников, стреляли из-за их спин и тут же прятались. Бойцы целились во врага, но стрелять опасались, не задеть бы баб да детей…
Один старик отмахнулся от солдата, и тот пристрелил его. Бабы взвыли громче. Кто-то кинулся назад, к лесу. Выстрелы… упал убитый старик… мальчишка… молодая женщина…
– Мамка! Мамка-а-а! – взвыл за спинами бойцов Андрей. – Мамку забили!
Парень вскочил и бросился вперед, но, не пробежав и десятка метров, вскинул нелепо руками и рухнул, обливаясь кровью.
– Су-у-уки-и-и-р-р-р-а-а-а-а!
И три десятка бойцов понеслись на врага.
В штыки.
«Там пулеметы!» – мелькнула чужая мысль и пропала в бурлящей ярости.
– Ыр-р-р-а-а-а! – рождающийся в груди рык драл глотку и глушил все вокруг, словно не тридцать разъяренных бойцов атакуют врага, а вся рота, батальон, полк!
Острые жала штыков сверкают на солнце и уже нацелены на ненавистные серые фигуры с закатанными рукавами и в глубоко надвинутых на головы касках.
От опушки запоздало ударили пулеметы. Но бойцы успели пробежать склон, и теперь толпа и сами немцы прикрыли атакующих. С холма заработал «дегтярев». Это старшина начал гасить немецких пулеметчиков.
Немецкая пехота стала стрелять прямо сквозь толпу. Это только прибавило ярости бойцам.
– Ур-р-ра-а-а! – Первым вломился в толпу немцев лейтенант с винтовкой в руках и с ходу вонзил штык во врага.
Якушев перескочил тела двух женщин, и перед ним оказался здоровенный фриц с карабином и штыком. Тот подался вперед, выбрасывая маузер навстречу сержанту, но Степан уклонился влево и сразу ударил. Штык вошел словно в манекен на полигоне. Немец выпучил глаза, выронил карабин и схватился за мосинку. Якушев попытался ее выдернуть, но немец держал ствол обеими руками и крепко. Тогда сержант подхватил немецкий карабин и ударил прикладом под каску.
– Сзади! – вспыхнуло в голове.
Успел оглянуться и машинально двинуть карабин назад.
– Шайзе… – прохрипел немец, заваливаясь.
Дернуло левую руку. Степан отмахнулся карабином и сразу ударил штыком. Что-то сильно стукнуло в маузер, выбивая из рук. Якушев отшатнулся, запнулся об убитого немца. Упал.
– Сыно-ок… помажи… – простонал кто-то рядом.
Пожилая женщина с большой раной на шее. Боль в ее глазах быстро затухла. Женщина замерла…
Ир-р-р! Якушев зарычал, взвился, в прыжке вырывая саперную лопатку, и кинулся вперед.
Отбить штык, взмах, и лопаткой под каску.
По шее немцу, что завалил лейтенанта и пытается добить его штыком.
Взмах, удар, еще удар…
Якушев многое умел. Драться умел, хорошо умел, виртуозно владел ножом, но то, что он творил сейчас…
Какая-то неведомая сила помогала ему. И в голове вспыхивали незнакомые слова, сопровождая его стремительные движения – хоу-сао-туй, мае-гери, гедан-кингери…
И лопаткой, лопаткой…
Подкатом под ноги, левой в пах, лопаткой по шее, оттолкнуться от упавшего, навстречу набегающему врагу, поднырнуть под штык, саперка мелькает два раза, а немец, хрипя и брызгая кровью, улетает за спину…
Свалка! Лязг! Хруст! И рев. Утробный. Оглушающий.
И немцы не выдержали. Сначала попятились, потом побежали.
– Ы-р-р! – вырывается из глотки. – Бей! Бе-е-ей!
– Вперед! – это лейтенант. Еще жив пацан! Весь в крови, глаза бешеные, в руках винтовка, а окровавленный штык выглядит страшно…
– Ур-р-ра! – и бойцы бегут следом за удирающим врагом.
Догнать! Убить!
Степан настиг удирающего немца. В прыжке мощным ударом сломал тому хребет, достал до другого врага, рука с лопаткой в замахе…
Вдруг в голове ярко вспыхнуло. Ноги подогнулись, и Якушев провалился в черноту…

* * *

Из неотправленного письма Отто Зейгардта: 

«Восемь дней войны, и трудно поверить в то, что произошло всего два дня назад. И я рад, что выжил в той бойне. Моя милая Марта, я не хочу пугать тебя описанием того ужаса, что я испытал тогда. И видит Бог, никто из камрадов не ожидал. Мы все знали, что русские сильны в штыковой атаке, но это… 
Их глаза горели бешенством, они рычали как звери. И шли на нас неуязвимые, страшные, жуткие. 
На меня надвигался один Иван. Он на моих глазах вонзил штык в грудь Липке, я писал как-то о нем, так этот Иван поднял беднягу Липке на штыке и швырнул через себя. Как куклу. С жутким рыком. Потом он посмотрел на меня, и страх парализовал меня. Я ничего не смог сделать. Русский штык пробил мою грудь. 
Но я выжил. Мне сказали, что тогда погибло много камрадов и я уже много раз благодарил Бога, что я один из выживших…» 

Глава 3 

– Паша. Паша!
– А? – поднял голову Свешников.
– Я вот все думаю, – произнес Маргелов, – что это с нами было?
– Не знаю… – буркнул Профессор.
Вася удивленно покосился на друга. На его памяти «не знаю» от Свешникова никогда не звучало. Всегда он что-то предполагал, объяснял, строил гипотезы…
– Вот и я не понимаю, – сказал Маргелов, – наш томограф снимки делает исправно, может, и не такие, как заводские, но делает же. Вот почему такой побочный эффект? С ним представлять наш продукт не следует.
– Только как аттракцион, – усмехнулся Павел, – специфический.
– Очень плохая идея, – хмыкнул Вася. – Как только про это станет известно, то наш аппарат изымут компетентные органы.
– Это и так ясно, – вздохнул Паша. – Надо причины искать – почему нас закидывает в другие тела, причем в прошлое. И пока я не понимаю, почему.
– Погоди, – Вася почесал затылок, – знаешь, на что это похоже? Я как-то фантастический роман читал – «Корпорация “Бессмертие”» Роберта Шекли. Так там описывались аппараты, которые изымали душу у человека и подсаживали другую. Так продолжали жизнь тем, у кого водились деньги, то есть богачам, а бедолаги, то есть бедняки, были как доноры всего тела. Улавливаешь сходство?
– Пока нет. Мы никого из тел не выгоняем. Не знаю, как у тебя было, а я, когда сказал Григорину про то, что сокрушающего удара еще долго не будет, так он просто подавил меня, загнал в глубину сознания. Я как под пресс попал. Так что… – и Свешников развел руками, – сходства нет.
– Есть! – возразил Маргелов. – Сам факт вселения сознания в чужое тело. И еще, в книге был эпизод, где герою предлагали развлечься – попутешествовать по чужим телам. Героя, кстати, так эвакуировали – сознание скакало по чужим душам, а тело вывезли в рефрижераторе, чтоб приборами не засекли. У нас очень похожий случай. А героя, между прочим, из прошлого перед самой аварией, где он должен был погибнуть, выдернули.
– Из прошлого в будущее, а у нас наоборот. И в начало войны, причем в ту же дату.
– Да-а-а… – протянул Маргелов и посмотрел на Жукова – тот лежал спокойно, лишь ресницы подрагивали. – Попадос, как в альтернативке.
– Что еще за альтернативка?
– Направление в фантастике, – пояснил Вася. – Я ее много читал. В нашем взводе имелись любители. В этих книгах герои всегда, проваливаясь в прошлое, именно в начало или перед самой войной попадали.
– А почему?
– А хрен его знает, Паш. Так авторам хотелось. Причины разные – то инопланетяне, то вследствие экспериментов потомков со временем, то банальная молния. А то и вовсе без объяснения причин – раз и у Сталина в кабинете!
– Вот так сразу к Сталину?!
– Ну, или к Берии, неважно, но обязательно соблюдались три правила – промежуточный патрон, командирская башенка и песни из будущего, плюс варианты…
– Дурь! – констатировал Свешников. – Лучше про планы немцев рассказать.
– Не без этого, – улыбнулся Вася. – А про три правила я просто стебался. И нормальные книги про попаданцев читал.
– Когда ты успел столько книг прочитать? В школе за чтением я тебя никогда не заставал.
– Когда служил. В основном во время долгого сидения на «точках».
Жуков вдруг зарычал и начал махать руками.
– Отключай! – крикнул Свешников, чудом уворачиваясь от выстрелившей в его сторону ноги.
Маргелов отключил «работу» и кинулся на помощь, но помощь не понадобилась – Жуков сразу успокоился. Сел.
– Вы были правы, мужики, – прохрипел Сергей.
Потом он встал, подошел к столу, взял бумагу с именами, и дополнил своей записью:
«Якушев Степан Михайлович. Родился в Томске в 1917 году. Сержант. Погиб 27.06.1941».
Затем налил себе водки. Выпил.
– Что же такое мы сделали? – рассматривая кружку, спросил он. – Это не томограф. Это какая-то машина времени.
– Это не машина времени, – возразил Свешников. – Наши тела никуда не перемещались, и не факт, что было перемещение сознания. Возможно, наш аппарат транслирует в мозг некую запись, сохраненную в памяти земли. Своеобразное информационное поле, ментал, например. Так наш аппарат подключается к менталу, и мы видим все как в записи.
– Тогда не сходится.
– Что не сходится?
– Что это запись. Ты, например, – Сергей ткнул пальцем в Павла, – что-нибудь сделал, когда был… э-э-э… там?
– Ничего, – признался Паша. – Я был напуган… до смерти.
– А ты? – повернулся Жуков к Маргелову.
– Какое там?! Я в полном обалдении был… – смутился Вася. – Да и бой недолгим был…
– Вот! А я помогал, как мог…
– Расскажи.
– Бой был тяжелый, – начал Сергей, – странно, что название деревни не помню, остальное… всю жизнь, начало войны и сам бой… Я был сержантом. Замком…
И Жуков все рассказал. Как ротой держали оборону против целого полка. Как немцы погнали детей, баб и стариков перед собой, как бойцы пошли в штыковую, и как он, именно он убивал немцев.
– Понимаете, Степан, ну тот, в кого я попал, он и так сильным был. Настоящий мужик! Но он бы не выжил в той свалке. Там немцев в три раза больше было. Не бой – резня. Я как бы видел, что творилось вокруг. Видел на все триста шестьдесят градусов. Подсказывал, как уклониться, куда ударить. Иногда я перехватывал действия тела и бил. Со всех сил. Лично свернул голову двоим. Саперной лопаткой рубил… чуть не хватило до леса дойти…
– М-да, – произнес Маргелов. – А я больше мешался…
– Сходится или не сходится, это не объясняет ничего. Во снах тоже всякое бывает. – Паша опять что-то записал в блокнот.
– Или все же имеется перемещение сознания, – сказал Маргелов. – Я даже пример из фантастики вспомнил – аппарат по изъятию-вселению сознания. У нас нечто похожее.
– Согласен, – кивнул Жуков. – И реальная боль. До того, что…
Сергей сдвинул рукав футболки и удивленно показал на четкое покраснение, похожее на след от пулевой раны.
– Как это объяснить? – спросил Маргелов, рассматривая себя. На его теле тоже были покраснения, словно от ожогов. – Очень похожи на ранения, что получили тела тех, в кого мы попали.
– Может, и было перемещение, – пробормотал Паша, рассматривая свой живот, где был узор из красных линий. – Это отразилось на наших телах…
Друзья переглянулись.
– Что теперь будем делать? – высказал общий вопрос Маргелов.
– Как что?! – удивился Паша. – Исследовать, пробовать, пытаться найти причину такой необычной работы томографа.
– Это ясно и так, – сказал Сергей. – А после того как найдем?
– После того как найдем, – ответил Маргелов, – погружаемся или перемещаемся в прошлое и помогаем нашим.
– В чем? – спросил Жуков. – И зачем?
– Как это зачем? – опешил Вася.
– Наши деды справились и без нас.
– Я тебя не понимаю. У тебя ведь прадед погиб.
– При чем тут это?! – выкрикнул Жуков. – Ты забыл, для чего мы это затеяли? Я такие надежды возлагал на этот проект!
Маргелов промолчал, хмуро смотря на друга.
– Паша, ты хоть скажи…
Но Свешникова только плечами пожал. Сергей вздохнул. Сел.
– Извините, мужики, я действительно много надежд возлагал на этот проект, а тут…
– Я предлагаю поступить так, – решительно поднялся Паша, – первое – находим причины, из-за которых томограф работает на перемещение, фиксируем эти причины, временно исправляем и проверяем томограф в нормальном режиме. Второе – делаем дубликат томографа, который представляем как новый продукт. Ну а третье, на этом аппарате, как предложил Вася, делаем выходы в прошлое. Ведь надо исследовать этот феномен, и я тоже считаю, что можно нашим помочь. Вдруг удастся сократить потери, например?
– А как быть с эффектом бабочки? – поинтересовался Жуков.
– А никак, – пожал плечами Паша, – это лишь теория.
– Которую придется проверять нам, – хмыкнул Вася.
– Проверим. И еще, – добавил Свешников, – хорошо бы понять – почему нас забрасывало в одну и ту же дату. И почему именно в сорок первый.
– Когда начнем? – спросил Маргелов.
Все посмотрели на часы.
– Да хоть сейчас, – пожал плечами Паша. – Времени еще навалом.
– Тогда я первый! – потер руки Маргелов и направился к кушетке томографа.
– Э-э-э, стой! – возмутился Сергей. – Почему ты первый?
– Потому что десантура всегда впереди!
– Это разведка всегда первая.
– Вы еще подеритесь! – засмеялся Паша. – Просто бросим жребий и без обид…

* * *

Яркая спираль закручивалась, превращаясь в яркую трубу, по которой быстро несло маленькую частичку вселенной, бессмертную субстанцию или попросту – душу. Мгновение и спираль выстрелила мыслящим сгустком через черную воронку. И вместо необычной легкости, навалилась жуткая тяжесть, как кувалдой вбив сознание в чужое тело.
Первое, что ощутил Маргелов, это падение. Рот наполнился чем-то сухим и противным.
– От же! – воскликнул кто-то. – Сомлел, что ли, сержант?
Васю подхватили под руки и помогли подняться. Маргелов мелко заморгал – пыль попала не только в рот.
– Что тут произошло?
– Сержант наш упал, тащ командир, – ответил кто-то из помощников.
Вновь сержант, подумал Маргелов и увидел перед собой военного с двумя кубиками в петлицах. Лейтенант оказался ему по подбородок. Или командир маленький, или он теперь большого роста.
– Упал, тащ лейтенант, – доложил Вася командиру. – В глазах помутнело, наверно, тепловой удар был. Жарко.
Лейтенант смерил Маргелова пренебрежительным взглядом.
– Приведите себя в порядок, сержант, – неприязненно сказал он и направился по дороге.
– Вот ведь… – тихо выругались справа, – сам-то весь в пыли…
– Он прав, – буркнул Вася и принялся отряхиваться, не забывая часто сплевывать.
Надо же так брякнуться с открытым ртом, всю пыль с дороги собрал. Наверно, хозяин тела в момент состыковки сознаний смачно зевал, а сила, с которой Маргелова внедрило в сержанта, повергла того в состояние грогги – почти никаких мыслей. Но некоторую информацию Вася получил. Звали его, то есть того, в кого попал Маргелов – Ярослав Васильевич с душисто-слезоточивой фамилией – Резеда. Родом из Мурманска. Служит с сорокового года. На хорошем счету. Отличник боевой и политической. Вот только со взводным отношения прохладные. Да и плевать на отношения. Разбираться в причинах неприязни Вася не собирался. Но плевать уже было нечем.
– Держи. – И ему сунули флягу.
Маргелов сполоснул рот теплой водой. Стало легче.
– Спасибо, – поблагодарил он бойца.
– Ничто, тащ сержант. Мы с понятием.
Понятливый боец с фамилией Репин забрал флягу, поправил винтовку на плече и зашагал по дороге. Маргелов тоже поправил мосинку и двинул следом, на ходу осматриваясь. Начал с себя. Рост, судя по всему, действительно высокий. Тело худое, но мускулистое. Ладони широкие и в мозолях. В общем – не хлюпик, что радует. Лицо… на ощупь не осмотришь, но это дело поправимое, потом в зеркало лишь глянуть – какова его физиономия. И главное, теперь Вася на первых ролях, то есть сам управляет телом, а не так как в случае с танкистом.
И тут из глубин сознания начало подниматься удивление, похоже, хозяин в себя пришел. Чтоб не отвлекаться и обеспечить дополнительный ступор сержанту Резеде, Вася сразу вывалил информацию про будущее, а сам принялся изучать окружающую обстановку.
Прямая дорога. Грунтовая, широкая. Три десятка бойцов шагают вслед за двумя телегами с гражданскими, а далее идет народ, очевидно беженцы. И позади тоже. Правда, пыль стоит столбом, не разглядеть – есть ли еще войска. Единственное, что он понял – судя по солнцу, все направляются почему-то на восток. Может, дорога так повернула? Беженцы-то понятно, от немцев уходят, но они почему идут от фронта? Или его подразделение направляется на новый рубеж? Или отступают? А число, кстати, сегодня какое? Хм, опять 27 июня 1941 года.
– Во-о-озду-ух! – истерично заорал лейтенант.
Из-за деревьев выскочила хищная тень. «Мессер» резко довернул и прошелся вдоль дороги, щедро поливая из пулеметов. Люди завопили и начали разбегаться.
Вася прыгнул к обочине и вовремя – грунтовку вместе с находящимися на ней людьми вспороло очередью. Маргелов упал и сразу увидел часть ствола пулемета. «Дегтярев» лежал рядом с убитым бойцом сошками вверх.
Вася вернулся назад, подхватил ручник и невольно выматерился – «дегтярь» не РПК, прицельно стрелять не получится, хват неудобен, чтобы бить по воздушным целям.
Самолет успел сделать горку, развернуться и вновь зайти в атаку вдоль грунтовки. От фюзеляжа отделилась капля. Бомба рванула между двумя телегами. По ушам резануло криками раненых. А «мессер» начал расстреливать разбегающихся людей.
– Вот сука! – выругались сзади. – Видит же, что по гражданским бьет!
Скрипнув зубами, Вася направил ручник на самолет и вдавил спуск. И… ничего!
«Не заряжен?» – растерянно подумал Маргелов.
«Сильнее ложе сожми, лопух!» – рявкнул Резеда.
Вася сжал правую кисть, и сразу лязг с грохотом очереди заглушил все звуки. Пулемет затрясся, сбивая прицел.
Фонтаны разрывов приближались, они прошлись по телеге, разрезали несколько тел убитых…
– А-а-а! – заорал Маргелов, стараясь попасть в хищный силуэт.
Пулеметы на «мессере» вдруг замолчали, и «дегтярев» щелкнул вхолостую. Истребитель пронесся. Осталось только выматериться вслед «мессеру», что Вася и сделал. И тут «мессер» завалился на крыло, затем самолет повело вправо и вниз, он задел крылом макушки сосен, рухнул в лес и взорвался.
– Сбил! – заорали за спиной. – Товарищ сержант «мессера» сбил!
А Маргелов остолбенел. От удивления. Как так? Он был абсолютно уверен, что как ни старался, но его очередь прошла мимо. И дыма за самолетом не было. В пилота попал? Нет, он и фюзеляж вряд ли задел. Что-что, а с «дегтяря» по воздушным целям стрелять толку нет. И все-таки…
Вася посмотрел на пулемет, повертел в руках. Да, это не РПК. С «дегтяря» только с упора стрелять, иначе не то что в цель, даже в область прицеливания не попадешь. И этот чертов автоматический предохранитель!
«Ты… это… извини, что я так тебя, – повинился Резеда, – я бы сам, но рукой никак не смог двинуть…»
«Ничего, – мысленно усмехнулся Вася, – командиры на меня и круче словесно загибали».
Маргелов осмотрелся. Немец успел дел натворить. Кстати, а почему он был один? «Мессера» вроде парами летали. Где второй? Сбит или был подбит и ушел, а этот, увидев колонну беженцев, решил порезвиться?
Порезвился, называется, сволочь! Ведь прекрасно видел, что по гражданским бьет.
А погибших было много. Тут глаза зацепились за тело в форме.
– Товарищ, сержант, лейтенанта убило! – выдохнул подбежавший боец Репин. Но Маргелов и так уже понял – кто это лежит. Летеху было жалко – мальчишка совсем.
Память Резеды подсказала, что прохладные отношения начались после танцев. Из-за девушки, которая отшила лейтенанта и предпочла танцевать с Резедой, а тот обиделся на своего заместителя.
«Так ты замок?»
«Кто?» – не понял Резеда.
«Зам командира взвода», – пояснил Вася. И сразу рявкнул:
– Отделенные ко мне!
Подбежали четыре сержанта. Доложили о прибытии, но только один сержант Самойлов дополнил доклад тем, что у него в отделении потерь нет.
Маргелов от этого нахмурился, впрочем, не только он. Резеда тоже, но поучать некогда, надо действовать. Не ровен час, опять авианалет случится или немцы нагонят.
– Сержант Самойлов, твоя задача – пройтись вдоль дороги на запад и помочь гражданским. Пусть забирают тела, грузят на телеги и уходят к реке. Даю тебе двадцать минут на все. Затем идешь в тыловом охранении.
– Есть! – козырнул Самойлов.
– Остальным проверить личный состав и выделить людей для помощи беженцам. Через двадцать минут доложить.
Ответив «Есть!», сержанты убыли выполнять приказ, а Маргелов направился к телу лейтенанта, забрав Репина в помощь.
Лейтенант лежал на обочине. Вася осторожно снял планшет. В нем нашлась карта, но никаких отметок на ней не было.
«Куда же он вел взвод?»
«Не знаю, – отозвался Резеда. – Приказ он нам не озвучил».
– М-да-а-а… – протянул Маргелов. – И что теперь?
Вася еще раз внимательно осмотрелся, но никаких ориентиров не было. Тогда по воспоминаниям Резеды он восстановил примерный путь и определился с местоположением. Судя по карте, через пять километров будет деревня у реки и мост. Может, это и есть точка назначения? Поди теперь разберись.
Маргелов вздохнул и посмотрел, что еще имеется в планшете. Нашел две тетради, чему и обрадовался. Все бойцы при деле, колонна беженцев потихоньку начинает двигаться, так что имеется время для выполнения задуманного. Вася отправил пару бойцов к деревне, а сам, отойдя подальше от дороги, сел под куст и начал записывать карандашом направления немецких ударов, номера полков с именами командующих, включая штабистов, то есть все, что успел запомнить перед «выходом».
«А почему данные только на три дня? – удивленно подумал Резеда. – Не лучше бы сразу все сведения передать?»
«Во-первых, я не компьютер, – ответил Вася, – во-вторых, смысла передавать все я не вижу, если наши поверят этим сведениям, в чем я сомневаюсь, и отреагируют, то немцы могут изменить направления ударов. Тогда все сведения просто сочтут дэзой».
«Понятно… а что такое компьютер?»
«Это устройство такое, способное обрабатывать данные и производить вычисления, а также выполнять иные задачи. Например, целым заводом управлять…»
Резеда удивленно замолчал, а Вася, посмеиваясь, дописал сведения в тетрадь, затем внимательно перечитал.
«Чего-то не хватает…»
«Забыл чего?» – спросил Резеда.
«Нет, сведения я записал все. Думаю, подписи не хватает».
«В смысле? Какой подписи?»
«От кого эти разведданные. Мы ведь только частями можем информацию передавать. Да и не всегда будет так со временем везти. Надо что-нибудь этакое…»
«А, – понял Резеда, – тогда запиши так – Феникс. Это птица такая сказочная, символ воскрешения и бессмертия».
«Знаю – умирает в огне и восстает из пепла. – И Вася невольно поежился. – Но предложение отличное! Чай, не в институте учился, Ярослав Васильевич?»
«Не, только семилетку закончил».
Вася взглянул на дорогу. Похоже, колонна беженцев заканчивалась, уже видно отделение Самойлова, идущее последним. И остальные бойцы уже собрались у обочины, не хватало только тех, кто к деревне ушел.
«Ладно, – поднялся Маргелов, – пора выдвигаться. Ты это, когда я говорю, не очень-то активно думай, а то брякну чего еще невпопад».
«Ты и так меня вглубь задвинул, – буркнул Резеда, – собственным телом не владею. А еще боюсь с ума сойти».
«В смысле?»
«Где это видано, чтобы в нормальном человеке две личности обреталось? Таких сумасшедшими называют».
«Семилетку закончил, говоришь?»
«У меня родители медики. Отец психиатр, мама медсестра. А что со мной будет, когда ты обратно вернешься?»
«Не знаю». Чтобы не пугать сержанта, мысли о гибели тех, в кого они попадали, на всякий случай, Вася не допускал. Вдруг начнет паниковать и контроль над телом перехватит?
– Значит так, товарищи, – сказал Маргелов, после того как командиры отделений доложились о выполнении приказа, – выдвигаемся к деревне. При появлении вражеской авиации не паниковать. Рассредоточиться. Стрельбе по воздушным целям вас обучали. Так что бьем и сбиваем.
Сержанты заулыбались, косясь на «дегтярева», который держал Репин.
– Во время движения следить за обстановкой, обратить особое внимание на прилегающую местность.
– А что не так с местностью? – спросил отделенный Ремизов.
– В нашем тылу могут находиться немецкие диверсанты, – ответил Маргелов.
– Напасть на нас могут?
– И это тоже, – кивнул Вася, – а еще имеется информация, что немцы используют нашу командирскую форму, особенно форму НКВД. Надеюсь, понятно, для чего?
Сержанты кивнули.
– А как разобраться – кто диверсант, а кто настоящий командир?
Растолковывать приметы, особенно про нержавеющие скрепки, Вася пока не стал.
– Слишком они правильные, но с такими я сам разберусь, но все равно бдительности не терять. Приготовиться к выдвижению, отделенным построить личный состав, отделение Самойлова замыкающее.
Взвод начал движение по дороге. Через двести метров дорога повернула направо. Канава с левой стороны постепенно начала расширяться, превращаясь в неглубокий заросший ивняком овраг. У самой опушки за канавой небольшой бугорок, поросший кустарником, по которому Маргелов мазанул взглядом и… тихо чертыхнулся.
«Что?» – встрепенулся Резеда.
«Там кто-то есть».
«Немцы? Диверсанты?»
«Возможно».
Маргелов сблизился с Самойловым и тихо сказал:
– Сержант, посмотри на кусты слева, только осторожно, не особо приглядывайся.
– Что там? – зевая, спросил Самойлов.
– Есть кто-то. Следит за дорогой. Есть у тебя в отделении наиболее подготовленные бойцы?
– Имеются, – кивнул сержант. – Красноармейцы Песцов и Жалейко. Оба отличники боевой и политической…
– Главное, чтобы они по лесу ходить умели.
– Оба охотники.
– Отлично. Сейчас после поворота нас кусты прикроют, я с бойцами в лес, проверить, что за фрукт там сидит, а ты оповести остальных и прикроешь меня.
– Может, тыловой дозор предупредить? Они в трехстах метрах за нами идут.
– Не надо, будут на себя внимание отвлекать.
Как только их скрыли кусты, Маргелов пробежал ложбину, поднялся по откосу и начал осторожно пробираться к примеченным кустам, немного забирая в глубину леса. Бойцы шли за ним след в след и особо не шумели. Когда до кустов на бугре осталось метров пятьдесят, Вася сказал Песцову шепотом:
– Обойди справа, но к кустам не лезь, жди сигнала.
Боец кивнул и растворился в лесу.
– Жалейко, ты со мной. Не отставай.
– Не отстану, товарищ сержант.
Выглянув из-за сосны, Вася сразу увидел человека в черных штанах и серой рубашке. Он пристально вглядывался сквозь кусты, а рядом стоял пулемет. «Максим» был хорошо замаскирован, то-то с дороги его не углядел, но как раз маскировка и выдала, слишком неестественно ветки торчали.
Обернувшись к бойцу, Маргелов показал знаками, что видит одного. Тот кивнул и выставил винтовку. Прицелился. По времени Песцов тоже должен быть на месте. Кивнув бойцу, Вася начал осторожно подкрадываться. Когда осталось совсем немного, прыгнул. Человек даже повернуться не успел. Вася вырубил его ударом в затылок. Из кустов, держа на прицеле тело, появились Жалейко и Песцов.
– Лихо ты его, командир!
– Сейчас посмотрим, что за фрукт, – сказал Вася, переворачивая «диверсанта».
– Эге! – удивился Песцов.
Вася задумчиво потер щетину. Перед ним лежал старик. Лет за шестьдесят – отметил про себя Маргелов.
«И это диверсант? – удивился Резеда. – Староват немчура».
«С чего ты взял, что это немец?»
«Ну так пулемет…»
«А если подумать?» – раздраженно ответил Вася.
– Жалейко, – сказал он бойцу, – беги за Самойловым. Пусть сюда подойдет и пару бойцов прихватит.
– Есть! – И боец быстро убежал к дороге, второй проводил его глазами, пришлось одернуть:
– Песцов, не отвлекайся.
Боец кивнул, перехватил винтовку удобнее и шагнул чуть назад, чтобы не мешать осмотру и контролировать лежащего.
Вася быстро обыскал старика. В кармане штанов нашелся кисет с табаком и спички, пока в сторону. В пиджаке, который постелил под себя пожилой диверсант, обнаружился револьвер системы Нагана, а во втором кармане десяток патронов к нему. Больше ничего не нашлось.
Хотя намерения этого старика были уже ясны, но Маргелов все-таки дернул деда за бороду, мало ли приклеена…
После чего Вася внимательно осмотрел револьвер.
– Императорский Тульский оружейный завод, тысяча девятьсот пятый год, – прочитал Маргелов на левой щечке.
– Ну так, – хмыкнул Песцов.
Вася покосился на бойца. Выражение лица у него было такое, словно перед ним настоящего немецкого диверсанта обыскивают и, если тот даже чуть шевельнется, то тут же пристрелит.
Вздохнув, Маргелов принялся за осмотр пулемета. «Максим» тоже был в «возрасте», и если не старше нагана, то где-то рядом, хотя состояние удовлетворительное. Пулемет был заряжен холщовой лентой, что тоже указывало на возраст. Резеда тут же подсказал, что матерчатые ленты до сих пор используют, а пулемету лет тридцать, не больше, так как кожух ствола без ребер, и отверстие для залива воды узко. На поздних модификациях горловина делалась шире.
«Интересно, как старик его сюда притащил? – еще подумал сержант. – Или он где-то рядом был припрятан?»
Но Вася только отмахнулся, придет в себя – спросим, его заинтересовало другое – из пулемета стреляли. Рядом валялись десятка два гильз. Вася прицелился, проверяя сектор стрельбы, и хмыкнул – ну да, кто бы подумал! Вот доказательство, что никакой это не диверсант. Но если для Маргелова это было очевидно, то остальным придется доказывать.
«Так это он “мессера” сбил!» – догадался Резеда.
«Он, некому больше. Сам видел, как удобно он пулемет поставил. И стрелять умеет, всего с одной очереди снял».
«И никто ее не слышал», – уныло подумал сержант.
Послышались голоса, и к кустистому бугорку подошел сержант Самойлов, другие отделенные, и бойцы, что Маргелов послал к деревне.
Все прибывшие сразу недобро уставились на лежащего. Пресекая возможные вопросы, Вася распорядился, обращаясь к разведчику:
– Докладывай.
– Проверили мы деревню, товарищ сержант, – начал доклад боец. – Разбомбили ее подчистую два дня назад. Стрелковый батальон на том берегу стоял. Вчера наши ушли, оставив два отделения под командой сержанта Давыдова поврежденный мост ремонтировать. Перед ним уже беженцев очень много скопилось.
Надежда прояснить у переправы задачу взвода рухнула, и Вася невольно выматерился в адрес командования, неразберихи и погибшего лейтенанта. Нет бы довести до личного состава, куда они следуют. Гадай теперь – что был за приказ? А теперь принятие решения легло на плечи Маргелова-Резеды. Точней на Василия, так как Резеда явно был растерян от полученной информации. Немного помолчав, обдумывая сложившуюся ситуацию и смотря на «максим», Маргелов решил уточнить некоторые моменты:
– Как скоро восстановят мост?
– К вечеру обещали управиться.
– Дорога еще повороты имеет?
– Нет, отсюда по прямой, вдоль оврага и до самого моста.
– А овраг?
– Расширяется. У деревни слева ручей по нему течет, видать, родник есть.
– Ясно, – кивнул Маргелов.
«Что ты задумал?» – спросил Резеда.
«В деревне беженцы. Много. Вдруг немцы появятся? Нам следует занять оборону, и лучшего места, чем здесь не найти. И “максим” пригодится, жаль только патронов мало».
– Слушайте приказ, – начал говорить Маргелов. – Занять оборону. Уваров, твое отделение та сторона обочины и «дегтярева» возьми. Остальные тут. Окопаться. При появлении противника – держим оборону до тех пор, пока все беженцы не переправятся на тот берег.
– Сержант, – придержал Вася Самойлова и кивнул на «максим», – пулеметчики у нас имеются?
– Стрелять могут пара человек, но…
– Ясно, значит, нет, – помрачнел Маргелов и невольно глянул на старика, который уже начал приходить в себя.
– О-о-ох… – простонал дед, заерзал, приподнялся, сел и сразу схватился за виски. Так держась за голову, он и осмотрелся.
– Что смотришь, сволота немецкая? – процедил Самойлов. – Не вышло у тебя, а?
Дед было вскинулся, собираясь что-то сказать, но передумал. Покосился на пулемет, посмотрел вниз, на опустевшие карманы пиджака. Насупился.
– Погоди, сержант, никакой он не немец, – сказал Маргелов.
– Как же… – начал было Самойлов, но Вася его перебил:
– Ты хороший отделенный, сержант, но дальше своего носа не видишь. Сложи два и два и станет понятно. Ты вот скажи такую вещь – когда нас «мессер» атаковал, почему никто этого пулемета не слышал? Что молчишь? И, не дожидаясь ответа, спросил у деда:
– Твой?
Старик посмотрел исподлобья и буркнул:
– Мой.
– Где взял?
– Там ужо нет.
– Ты понимаешь, старый, что нам некогда с тобой тут лясы точить? – начал злиться Вася.
– Да расстрелять его и дело с концом! – предложил Самойлов, хитро взглянув на Резеду.
– Что же, расстрел так расстрел. Все едино. – Дед поднялся, взял свой пиджак, отряхнул, надел, после чего гордо расправил плечи. Все бойцы уставились на его грудь, где были приколоты два георгиевских креста.
– Эге, да он белогвардейский недобиток! – воскликнул один из бойцов и шагнул к старику. – А ну сымай!
– Не сметь! – неожиданно громко рявкнул дед, отступая и загораживаясь рукой. – За эти кресты кровью плачено. С ними и расстреливайте.
– Можем и с ними! – и боец угрожающе поднял винтовку, но тут рявкнул Самойлов:
– Отставить, боец!
Красноармеец оглянулся и с удивлением увидел неодобрение на лицах командиров. Да что командиров, лица других бойцов, особенно старше по возрасту, тоже не были приветливыми.
– Ты, Ремизов, шустер не в меру, – сурово сказал отделенный. – При старших по званию-то поперед лезешь. И чего несешь? Отец мой тоже крест на войне получил, и сам знаешь, кто он, а маршал Буденный аж четыре креста заслужил, и что теперь, по-твоему?
Боец побледнел, а Самойлов посмотрел на Маргелова-Резеду.
– Все правильно, сержант, – кивнул Вася, довольный результатом.
Насколько он знал, старшее поколение, заставшее Первую мировую, уважительно относилось к людям, награжденным георгиевским крестом, а к кавалерам тем более. Резеда подсказал, что кресты носили, хоть это и не одобрялось, а молодежь почти всегда негативно относилась к царским наградам, особенно после выхода фильма «Чапаев».
Вася внимательно посмотрел на деда.
– Давайте начнем со знакомства. Я, сержант… – Маргелов чуть сбился, едва не представившись своей фамилией, – Резеда Ярослав Васильевич. Временно исполняю обязанности командира взвода.
– Черных Кондрат Степанович. – И Васе почему-то показалось, что дед собирался щелкнуть каблуками.
– За что кресты получил, Кондрат Степанович? – спросил он.
– Первый за бой под Сольдау. Заменил погибший пулеметный расчет и отразил атаку германцев. После чего пулеметчиком и стал. Второго Георгия уже под Двинском получил, тоже за оборону…
– Слышал, боец, за что кресты получены? – обернулся Маргелов к Ремизову. – Сержант, красноармейцу Ремизову я рекомендую поставить отдельную трудовую задачу. И остальным тоже дела найдутся. Сержант, озадачьте и проверьте, как работы идут, а я пока с Кондратом Степановичем побеседую.
Дождавшись, когда все разойдутся, Маргелов предложил деду:
– Присаживайтесь, Кондрат Степанович, посидим на травке, поговорим.
– Не, я постою, а то стар стал, холодно на земле мне.
– Холодно… – улыбнулся Вася, – поэтому и пиджачок подстелили. Крестами на землю…
– А чего им будет? Земля награду не испоганит. А что постелил, так ненадолго, лишь германца дождаться, а там… – и дед махнул рукой.
– Ясно, – кивнул Вася. – Спасибо за самолет, Кондрат Степанович.
– Не за что, чего уж.
– С чего ты воевать-то задумал, отец?
Лицо деда посерело. Он сгорбился, словно на его плечи нагрузили приличную тяжесть.
– Единой бомбой всех порешило, – опустив лицо, ответил он. – Старуху мою, внуков… Всех, за раз. И хоронить нечего. Вместо дома яма… А тут, – после небольшой паузы продолжил Черных, – военные мимо идут, и все на восток почему-то. Стрелковый батальон на том берегу на следующий день снялся и вниз по реке ушел. Куда? Почему оставили мост на десяток солдат? Почему ушли не навстречу германцу?
Схрон тут недалеко, – неожиданно сменил тему Черных. – Нашел я в прошлом году. Банда тут промышляла, думаю, их это. Ты, сержант, меня спросишь, почему властям ничего не сказал, так отвечу – не смог бы я доказать, что не мое это…
Тихо подошел Самойлов. Маргелов знаками показал – молчи и слушай.
– …я и решил тогда, пусть лежит, есть-то не просит. А как бомбой этой дом со всеми… – голос деда дрогнул, – так и к схрону я пошел. Достал «максима», один короб с патронами и сюда.
– Чего ж один-то всего? – спросил Самойлов.
– А боле пострелять не успел бы. Германец серьезный вояка. Да и одному с пулеметом не совладать. Поэтому один короб и взял.
Маргелов и Самойлов переглянулись.
– А сколько там коробов? Патронов?
– Лента еще одна только, но патронов достаточно. Винтовок полтора десятка. Револьверов столько же. Керосину три бочки, а что, в хозяйстве сгодится. Консервы были…
– А гранаты? – перебил Вася.
– Чего нет, того нет.
– Жаль… – задумался Маргелов. – А керосину сколько осталось?
– Полбочки, не больше.
– Схрон далеко?
– Рядом почти. Я далеко пулемет не осилил бы тащить.

Глава 4 

– К бою!
Команду подал кто-то из отделенных, застав Маргелова в процессе наполнения очередной бутылки горючей жидкостью.
– Куд-да?! – зашипел он на дернувшегося бойца, державшего стеклотару. – Не мельтеши, успеем залить.
Аккуратно заткнув самодельной пробкой бутылку и поставив ее к товаркам, Вася направился к передней линии окопов. Бойцы уже заняли свои места и теперь тревожно вглядывались вдаль. Дорога просматривалась хорошо и никого пока на ней не видно, вплоть до поворота, а до него километра три.
– Что случилось? – спросил Вася.
– Стреляли, – ответил Самойлов, первым добравшись до окопа. – Вот опять, слышите?
Да, стрельба уже стала отчетливо слышна, и по усиливающемуся звуку и типу очередей можно определить, что стреляют пулеметы и бой быстро приближается.
– Это не наши пулеметы, – пробормотал боец рядом, – звук не тот…
– Тридцать четвертые эмгачи, – пояснил Самойлов.
– И не меньше четырех работает, – прислушиваясь, сказал Черных.
– Хороший слух, Кондрат Степанович, – удивился Маргелов. – Точно четыре?
– Точно, – ответил дед. – Но странно – куда это германцы на ходу так часто лупят?
– Думаю, кто-то из наших, отстреливаясь из трофея, пытается уйти, – предположил Маргелов, – а его преследуют немцы на мотоциклах.
– Очень даже возможно, – кивнул Черных. – Мотоциклы я тоже слышу. О, смотрите!
На далеком повороте появилась черная точка в облаке пыли. Звуки очередей стали еще громче, даже несколько пуль просвистело поверху. Затем еще…
Не хватало еще схлопотать случайную на излете, подумал Маргелов и распорядился:
– Укрыться в окопах. Не высовываться. Себя не демаскировать.
Команды тут же передали по цепочке. Кондрат Степанович быстро удалился к замаскированному «максиму», а Вася подал несколько условных знаков Уварову на той стороне дороги. Тот кивнул, мол, понял, и скрылся в зарослях. В принципе, ничего менять не нужно. Уже было оговорено, как нейтрализовать немецкий дозор, а тут задачи совпадают – уничтожить мобильную разведку и заодно отбить своих. Отделению Уварова это сделать сподручнее, а подстрахует его Кондрат Степанович, который наотрез отказался уходить, твердо заявив, что бывших пулеметчиков не бывает, а у него, кроме того, очень большой счет к германцу имеется, дополнительно мотивировав, что лучшего пулеметчика нам не найти. Спорить с этим было трудно.
Тем временем уже ясно видно, что первым по дороге во всю прыть своих сорока лошадей несется бортовой ГАЗ-АА, почти перелетая частые ямы, а за ним в пылевом облаке мелькают немецкие мотоциклисты, пытаясь на ухабах стрелять в полуторку.
«Или эти байкогансы крутые профи, – подумал Вася, – и уверены в точности очередей, или водила “газона” им всем подряд так что-то отдавил, что им теперь плевать на товарищей, раз по машине лупят одновременно несколько пулеметов».
«Мазилы они, – ответил Резеда. – Минимум пять километров они наш ГАЗ преследуют…»
«Или водила страшно везучий».
На счастье везучего водилы, мотоциклы кидало на русских горках дай бог, и попасть по машине страшно трудно, но везение порой кончается.
«Почему наши не стреляют в ответ?» – подумал Резеда.
От первого мотоцикла прогрохотала очередь, полуторка вдруг запарила, мотор, и без того нагруженный, взвыл громче и заглох. Машина еще катилась и не доехала до укрывшихся бойцов Уварова совсем немного, но медлить больше нельзя.
Первым отработал «дегтярь», очередью на пять патронов срезав первого мотоциклиста. Тот обвис, а «цундап» вылетел на обочину и опрокинулся. Тяжелая коляска придавила пулеметчика.
Одновременно с «дегтяревым» открыл огонь «максим». Дед тоже уложился в пять патронов, но срезал за раз и водителя и пулеметчика. Последний «цундап» кувыркнулся, теряя убитых, встал на колеса и съехал в обочину, а Кондрат Степанович перенес огонь на следующий, предпоследний мотоцикл и повторил очередь, начав с пулеметчика…
Вместе с пулеметами начали стрелять и бойцы, но бой кончился быстро – не прошло и трети минуты, как живых врагов не осталось. Стало тихо, лишь съехав на обочину и ткнувшись в кусты, «цундап» еще тарахтел, вращая задним колесом.
Бойцы начали недоуменно переглядываться.
– Все, что ль? – удивленно спросил Ремизов. – Даже стрельнуть не успел.
– Успеешь еще. Отделенные ко мне!
Подошедшим сержантам Маргелов приказал:
– Собрать трофейное оружие и боеприпасы, осмотреть мотоциклы. Трупы убрать, и вообще, навести порядок на дороге. Маскировку поправить. Самойлов, возьми пару бойцов и со мной к машине.
Полуторка остановилась в десяти метрах позади линии окопов. Из нее так никто и не вышел.
«Неужели все погибли?» – заволновался Резеда.
«Сейчас увидим».
На всякий случай взяли грузовик на прицел. Вася знаками показал Самойлову, чтобы с бойцами осмотрел кузов, а сам подошел к двери водителя. Чудом уцелевшее стекло двери было мутно-красным.
Маргелов потянул за ручку и открыл дверцу.
«Ох, ты ж! Да как же так!»
«Везучий… – подумал Вася с горечью, смотря в кабину. – Как же он еще машину вел?»
Тело водителя было изрешечено. Крови натекло…
А на пассажирском сиденье, привалившись к двери, сидел лейтенант НКВД, если судить по петлицам и околышу фуражки. На летехе тоже живого места не было.
– Командир! – позвал Васю мрачный Самойлов.
Маргелов заглянул в кузов. Среди вспоротых пулями бумажных коробок, связок с папками и документами в луже крови лежал боец с MG и пустой лентой. И девушка в гимнастерке, юбке и сапогах. Наган крепко сжат в мертвой руке. Сержант попытался вынуть револьвер, но не смог. Лишь в барабан заглянул.
– Пуст…
– Простите нас, мужики. – И Вася стянул с головы каску.
Наступившую тишину нарушил вскрик. Это из кабины вывалился неожиданно оживший лейтенант.
– Санитара! – крикнул Маргелов, кидаясь к раненому.
Первым делом Вася избавил лейтенанта от оружия.
Во-первых, не разобравшись, тот может открыть огонь, во-вторых, подозрительно – как лейтенант мог уцелеть при такой плотности огня? Нет, чудеса на войне случаются, но бдительности терять нельзя, мало ли, а еще – почему он один в форме НКВД?
– Успокойся, свои. Да свои мы! – крикнул Вася.
Тот перестал размахивать руками и попытался утереть залитое кровью лицо.
– Не суетись, сейчас поможем.
Медпомощь пришлось оказывать лично, так как выяснилось, что санитар погиб при налете «мессера». Осмотрев лейтенанта, нашел только одну рану и то легкую – пуля пропахала борозду над левым ухом. Кровь залила лицо, вот и приняли сначала лейтенанта за убитого.
Вася смыл кровь с лица и начал бинтовать рану, одновременно наблюдая за поведением лейтенанта. Тот успел осмотреться и, не обнаружив никого старше себя званием, вздохнул. Вася даже отметил, что это был вздох облегчения, видно есть чего бояться лейтенанту.
– Назовите себя! – потребовал лейтенант, не дожидаясь окончания процедуры.
«Какой резвый! – изумился про себя Маргелов. – Никак контузило болезного тевтонским свинцом».
Резеда ничего не подумал. После увиденного в кузове он странно затих, вообще никаких мыслей.
– Сержант Резеда, – представился Вася, закрепляя повязку, – командир взвода.
– Что вы тут делаете? – довольно резко спросил лейтенант, поднимаясь.
– А вы, товарищ лейтенант, с какой целью интересуетесь?
– Да ты… – от нахлынувшей злости у лейтенанта даже бледность спала, и он начал шарить рукой, ища кобуру. А она пуста, видать не заметил, как пистолет забрали.
Маргелов проследил за потугами летехи и усмехнулся – ищет кобуру именно там, где она должна быть – на боку.
– Не суетись, лейтенант, твой тэтэ вот, – и Вася продемонстрировал пистолет. – А теперь остынь, назови свою фамилию и представь свое удостоверение. Вот как выясним вашу личность, так и на все вопросы отвечу.
– Ответишь… – процедил летеха. – Эй, сержант, арестуйте его.
Стоящие рядом бойцы просто переглянулись. А Самойлов усмехнулся и, подняв винтовку, направил ее на лейтенанта.
– Документики-то предъявите, товарищ лейтенант.
Лейтенант растерянно оглянулся. Бойцы смотрели настороженно, явно помня о словах сержанта о немецких диверсантах в форме НКВД. Подошел Черных. Внимательно посмотрел на лейтенанта.
На лице у того отразился явный испуг. Затравленно озираясь, он расстегнул карман гимнастерки и, вынув удостоверение, протянул документ Маргелову.
– Вот и славно. – Вася сделал шаг в сторону и принялся изучать документ.
Итак – выдано 19 января 1941 года Денисову Андрею Михайловичу, оперуполномоченному Могилевского отдела… хм, далековато забрался уполномоченный, хотя…
Само удостоверение чуть помято и есть затертости, а скобки… внимательно изучив их со всех сторон, поржавелости все же нашел – с внешней стороны.
Вася взглянул на лейтенанта. Тот смотрел тревожно.
Самойлов заинтересованно поглядывал на Маргелова, как и Черных. Бойцы тоже ждали развязки.
Что ж, поведение лейтенанта вполне объяснимо. Во-первых – адреналин, во-вторых… тоже понятно – в первый раз попал под обстрел, и даже пистолет не достал. Вася успел проверить – все патроны на месте. Вот и объяснение его ершистости – собрался командами сбить с толку окружающих, чтобы скрыть свою трусость. Всякое бывает. Вася тоже в первый свой бой растерялся, и если бы не командир…
– Все в порядке, товарищ лейтенант, – сказал Маргелов, протягивая удостоверение.
Лейтенант выдохнул и чуть улыбнулся. Показалось, что вздох облегчения прозвучал со всех сторон. Для большинства присутствующих эта ситуация выглядела дико. Ведь на вид понятно – наш это. Окончательно разрядил ситуацию подбежавший боец.
– Товарищ сержант, сигнал! – доложил он. – Немцы!
– К бою! – скомандовал Маргелов. – Репин, пакет принеси. «Цундап» подгоните, что на ходу. Самойлов, ты знаешь, что делать, давай, двигай и… особо не геройствуй, Саша, ударил – отошел.
– Сделаем, – улыбнулся сержант.
Обняв напоследок отделенного, Вася повернулся к лейтенанту:
– Лейтенант, вы умеете мотоциклом управлять?
– Да, умею, а зачем?
– Надо пакет командованию доставить.
– Вы забываетесь, сержант! – вновь начал злиться Денисов. – Я что, посыльный? И я не трус, чтоб от боя бежать.
– О трусости речи нет. Тут другое, объяснять времени нет. Вот… – в этот момент Репин принес требуемое, и Вася поставил перед лейтенантом бутылку с огнесмесью, вокруг которой была обернута тетрадь, а сверху проволокой прикручена РГД-33 без осколочной рубашки.
– Что это? – удивленно спросил Денисов.
– Важные разведданные. Очень важные. Их нужно как можно быстрее доставить командованию. А это, – Вася показал на бутылку с гранатой, – гарантия, чтоб к врагу не попало. Еще на словах передай – немцы для диверсий форму НКВД используют. Заметили, как я удостоверение внимательно смотрел? Во-от! Документы, сработанные немцами, ничем не отличаются от наших, за единственным исключением – на подделке используются нержавеющие скобки. Понятно?
Тот кивнул и сразу поинтересовался:
– А вы кто? Для простого сержанта слишком… э-э-э… вы из разжалованных?
– Нет, сержант я, – улыбнулся Вася и добавил: – Позывной «Феникс». Больше ничего не спрашивай.
Отвернувшись от удивленного лейтенанта, Маргелов шагнул к мотоциклу, дернул кикстартер, и «цундап» послушно затарахтел.
– Садитесь, Андрей Михайлович, и езжайте. Зла не держите – война это. Война! Да! Там сержант Давыдов с двумя десятками бойцов мост восстанавливал, так передайте ему – как беженцев на ту сторону переправит, так пусть рвет мост к чертям собачьим.

* * *

– Не дрефь, мужики, не дрефь! – подбадривал бойцов Вася, двигаясь вдоль окопа. – Надо первые минуты боя перетерпеть, а там про страх свой забудете.
– И помните! – добавлял Черных, идя следом. – За нами бабы и дети. И только от нас зависит их жизнь.
Бойцы хмуро кивали. Никто насчет исхода боя не обольщался. Все понимали, что они скорей всего погибнут. Но то, что за них отомстят, не сомневались. Очень скоро подойдут части Рабоче-крестьянской Красной армии и так ударят, что…
Маргелов слышал эти разговоры и кивал – конечно, ударят и прогонят врага, а там на чужой территории и прочее-прочее. Люди верили в это искренне, и Васе становилось не по себе. Хотелось сказать правду. Но разрушать эту веру он не рискнул. И правильно. В глубине сознания недовольно проворчал Резеда, явно недовольный, и опять умолк.
Судя по приближающемуся гулу, явно идут танки, а против них имеется только десяток гранатных связок и бутылки с огнесмесью. Из остального вооружения – один «максим», один «дегтярев» и четыре трофейных MG. Боеприпасов для наших пулеметов и винтовок более чем достаточно, благодаря запасам в схроне, единственно что – для «максима» только две ленты. Вот для трофеев мало, немецкий дозор богато пострелял.
– Огонь открывать только по команде! – напомнил Маргелов. – Отделенным проследить.
По плечу хлопнул Черных.
– Я к пулемету.
– Да, давай, и… Кондрат Степанович, ты подумай над моим предложением.
– Я уже говорил… – на ходу зло ответил дед.
«Зря», – подумал Вася. А идея была здравая. Зная, что оккупация продлится долго, то стоило тут создать партизанский отряд, а Черных мог бы его возглавить. Ведь ему хорошо знакомы эти места, и опыта не занимать. После того как Вася с Черных пообщался и понаблюдал за его действиями, примерно определил его бывшее звание – прапорщик. Дед профессионально давал советы по устройству и маскировке позиций, и большая часть его предложений принимались почти без изменений, лишь иногда корректировались Васей, исходя из армейского опыта будущего. Черных и придумал, как исходя из скудости вооружения приготовить больше сюрпризов для германца.
Вдалеке показалась колонна. Возглавляли ее два мотоцикла, следом шел танк, то ли Т-2, то ли вообще «единичка», за танком угадывались пара бронетранспортеров, а следом не разобрать, что именно – техника сильно пылила, облако поднялось выше сосновых вершин, и каждая последующая машина просматривалась хуже. Хорошо видно лишь танкиста, что торчал из башни танка, и солдат в «ганомагах».
– Вот сволочи, – процедил кто-то из бойцов, – как по проспекту катят.
– Ничто, щас дадим им прикурить!
– Тише! – зашептал отделенный. – Не высовываться!
Следом за бронетранспортерами шли танки. В пыльном разрыве промелькнула башня с кургузым орудием. Это хреново, подумалось Васе. По спине сразу пробежал холодок. В районе таза возникла слабость, и появилось острое желание бежать. Это запаниковал Резеда. И если Маргелов хорошо контролировал чужое тело, то с эмоциями было труднее. Руки начали подрагивать, прошиб пот, и эта чертова слабость внизу. Как бы не оконфузиться…
«Бежать надо, бежать…» – пробилась мысль Резеды.
«Не понял… – удивился Маргелов, – ты чего это, Ярослав Васильевич?»
«А ты не понимаешь? Там же танки. Передавят нас. Как мух. Погибнем ни за грош».
«А я о тебе был лучшего мнения, – разозлился Вася, – а ты трус и паникер».
«Ты не понимаешь! И откуда ты можешь знать – каково это перед такой силищей?»
«Знаю! – резко ответил Маргелов. – Я воевал и знаю – что это такое!»
«Что, Советский Союз еще воюет? – язвительно спросил Резеда. – Неужели коммунизм еще не победил?»
«Нет Советского Союза! Развалили его. Такие же трусы, как ты! И полезли наружу разные твари…»
Домысливать Маргелов не стал и так навалил на сержанта «невероятного», что тот вновь ушел вглубь, только чувство страха усилилось и руки еще больше стали вздрагивать.
– Прекрати дрожать! – раздраженно выпалил Вася и понял, что сказал это вслух.
– Извините, товарищ командир… – повинился Ремизов. – Силища-то какая на нас…
– Ничего, боец, сдюжим. Наваляем этим, а потом Берлин возьмем…
Бабахнул разрыв и…
– Началось… – прошептал Маргелов, всматриваясь вперед.
Самойлов поступил правильно – подорвал связкой гранат один из танков в глубине колонны, сразу заблокировав дорогу, одновременно на вражескую технику полетели бутылки с огнесмесью. Вспыхнули и зачадили оба «ганомага», танк и еще что-то дальше, разобрать трудно, так как к пылевому облаку добавился чад горящей техники, от которой с криками ужаса кинулись пылающие вражеские солдаты. Сразу заработали оба трофейных MG, что были выделены отделению Самойлова. Им вторил частый перестук «мосинок». Мотоциклистов выбили сразу, уцелел только один пулеметчик. Но он геройствовать не стал и затихарился за опрокинутым «цундапом». Уцелевшие немцы высыпали на противоположную сторону дороги и сразу открыли шквальный огонь по правой стороне леса. Пару раз бабахнули из танковых орудий, но разрывы больше навредили немцам, чем отделению Самойлова.
Что говорить, выучку враг показал хорошую, не растерялись – заняли оборону по левой стороне дороги, грамотно контролируя фланги и тыл. Но огня с фланга и тыла по ним никто не вел, и пулеметное прикрытие переключилось на противоположный лес.
Все произошло, как предполагал Черных – немцы вполне предсказуемы. Действуют, как учили.
Маргелов перехватил красноречивый взгляд Ремизова. Ну да, враг как на ладони, тир одним словом, стреляй – не промажешь, но нельзя – рано.
Вася отрицательно качает головой, на всякий случай подкрепляя крепко сжатым кулаком, для лучшего уяснения бойцом текущего момента, и вновь осторожно смотрит сквозь куст на действия немцев. А они под прикрытием пулеметов начали обкладывать отделение Самойлова.
– Только бы не увлекся… – прошептал Вася, вслушиваясь в трескотню перестрелки. Попробуй тут, разбери – какой MG работает, трофей или…
Бой явно смещался влево. Внезапно стрельба оборвалась.
– Не высовываться! – яростно зашептал Маргелов любопытным бойцам. – Второму отделению приготовиться, третьему ждать.
Команду передали по цепочке.
Замысел был прост – имелось шесть хорошо замаскированных окопов, расположенных вдоль дороги в шахматном порядке вплоть до пригорка и начала ложбины. Меж собой они сообщались скрытыми ходами.
Первое отделение Самойлова завязывает бой и, используя внезапность, уничтожает как можно больше вражеской техники, затем отходит к левому флангу. Второе отделение в первом и самом ближнем окопе открывает огонь после того, как враг накопится в голове колонны, для расчистки пути и помощи раненым, или двинется вдоль дороги.
Третье отделение, находясь во втором, при этом ждет и в бой не вступает, пока первое не отойдет за них.
Четвертое же отделение находится в распадке справа и ждет, пока враг не выдвинется до первых окопов, после чего ударяет им в тыл и сразу отходит, прикрывая фланг.
Все это задумывалось, чтобы как можно дольше морочить немцам голову и сохранить личный состав взвода. Пусть враг долбит туда, где бойцов уже нет, и отвлекается на неожиданные удары.
Впрочем, любой продуманный план хорош до первого выстрела. И пока немцы с легкостью ломали все планы советского командования.
– Посмотрим, – процедил Маргелов.
Где-то в глубине леса слева ударили очередями два эмгача и перестрелка вспыхнула вновь.
– Ага, – обрадовался Вася, – жив, курилка!
Скорей всего Самойлов реализовал совет Черных устроить засаду на отходе, используя ветровал. Лес в этих местах был в основном сосновым с негустым подлеском, но местами заросли густели и встречались поваленные ветром деревья, хорошо подходящие для засад.
Приличная группа немцев скопилась у горящих головных машин и направилась вдоль дороги на перехват отделения Самойлова.
– Вот и нам работа, – пробормотал Маргелов.
Залп второго отделения стал для немцев сюрпризом.
Открыл огонь и Черных, двумя длинными очередями добив тех, кто уцелел. Затем, пока бойцы первого отделения спешно отходили, отстрелял остаток ленты, целя вдоль колонны, и после чего расчет, быстро сняв «максим», переместился на другую позицию, где оба принялись быстро набивать ленту патронами. Вася со своим трофейным MG прикрыл их отход.
Бабахнул взрыв на первой линии окопов, затем начался плотный обстрел. Мины рвались, выкашивая кусты и перепахивая землю. Вал разрывов постепенно перемещался вперед. Пришлось покинуть этот окоп и отойти.
Сдвигая чадящую технику и подминая придорожные кусты, вперед выдвинулся танк. За ним появился еще один. У перевернутых мотоциклов танки остановились. Один выстрелил из своей короткой пушки. Снаряд взорвался именно там, где еще минуту назад был Маргелов.
– Вот ведь… – скрипнул зубами Вася. – РПГ бы сюда!
Немцы начали обстрел всех подозрительных мест. Работала минометная батарея и оба танка. Пригибаясь ниже бруствера, появился Самойлов.
– Все! – выдохнул он, бросая трофейный пулемет на дно окопа. – Нет больше отделения. Я да еще двое бойцов, и все! – отделенный помолчал немного. – Но как мы им дали! Два танка и две машины сожгли. Три десятка вражин разом на тот свет отправили. И еще на отходе полтора десятка положили. – Сержант зло пнул MG. – Заклинил, зараза. Остаток патронов я бойцам оставил. Они там слева немцев встретят. А я за патронами…
Устало привалившись к стене, Самойлов спросил:
– Что же дальше, командир?
– Держаться, сержант, держаться.
Обстрел затих, и танки поползли вперед. Следом за ним двинулись солдаты. И тут во фланг немцам ударил залп отделения Уварова и заработал трофейный MG. Одновременно полетели бутылки в технику. Но удалось поджечь только один танк, до второго ни одна бутылка не долетела.
Немцы ответили мгновенно – на опушке начали рваться снаряды. Уцелевший танк сдал немного назад и тоже начал обстреливать лес.
Замолчал трофейный MG. Выстрелы винтовок затихли.
– Неужели все погибли? – Кулаки невольно сжались.
В ответ раздался одиночный выстрел «мосинки». Потом взрыв…
– Вот и мои так… – пробормотал сержант. – Я к своим, командир.
Вася кивнул и дал очередь по появившимся на опушке немцам. С востока пришел грохот разрыва. Маргелов невольно оглянулся и понял – Давыдов подорвал мост. В этот момент рядом бабахнул взрыв. Васю отбросило и сильно приложило об стену окопа.
Пришел в себя почти сразу, огляделся – вокруг убитые. Где-то бил пулемет. От звона в голове не определить – чей. Слышались выстрелы «мосинок», значит, есть еще живые. Еще что-то с лязгом приближалось. Взгляд выхватил полузасыпанные землей бутылки с зажигательной смесью. Подполз и вытянул пару.
– Это есть наш последний и решительный… – пробормотал Вася, приподнимаясь.
На него полз танк. Маргелов поджег фитиль на обеих бутылках, размахнулся и… бутылка вдруг лопнула еще в руке. Пламя мгновенно охватило тело… изнутри вырвался крик боли… сознание вдавило куда-то в глубину… тело рванулось вверх и вперед… боль стала невыносима и… тьма.

* * *

– Гремя… огнем… сверкая… блеском стали, – это было не пение. Шепот пополам с хрипом. Но эти слова из песни просились наружу. Через силу и сквозь зубы. – Пойдут… машины… в яростный… поход, фух!
Черных привалился к сосне, переводя дух. И еще больше сгорбился, чтоб раненого не уронить, иначе потом сил не хватит вновь взвалить его на себя.
– И где машины? Где поход? Где соколы наши, а?
В глазах от натуги плыли светлячки, сердце ухало в груди паровым молотом и ноги начали наливаться свинцом. Пройти-то осталось всего ничего, а попробуй, сделай шаг…
Застонал раненый.
– Ничо-ничо, – пробормотал дед, часто дыша, – сейчас придем уж, потерпи. Только дух переведу и…
Оттолкнуться от сосны удалось с трудом, и то чуть не упал. Начал спускаться в ложбину. Оступившись на корневище, Черных повалился вперед. Падая, он придержал раненого, стараясь уберечь его, и сам больно ударился боком. Эта боль прорвалась наружу вперемешку с обидой и бессилием…
– С голыми руками… на танки… – зашептал Черных, часто вздрагивая, – мальчишки ведь… не жили еще…
По морщинам побежали слезы, чернея от впитанной пыли и копоти. Седые усы и борода намокли и потемнели.
– А сержант-то как свечка… Господи! – и рука сотворила крестное знамение. – Господи, помяни во Царствии Твоем православных воинов, на брани убиенных, и прими их в небесный чертог Твой, яко мучеников изъязвленных, обагренных своею кровию, яко пострадавших за отечество…
Частый перестук выстрелов насторожил. Черных всхлипнул последний раз и посмотрел в ту сторону. Нет, это не перестрелка. Немцы раненых добивают. Или в трупы от злости палят. С них станется…
– Сволочи… – с ненавистью процедил Кондрат Степанович. – Сволочи! Сволочи!
Еще выстрелы, уже ближе. Надо спешить – немцы начали прочесывать лес.
Злость придала сил. Взвалив бойца на себя, дед дотащил его до схрона, бережно положил на землю, затем приподнял створ, закрепил его упором, после чего подхватив раненого под руки, затащил внутрь.
– Вот и добрались… – сказал Черных, беззвучно закрывая створ. – Тут они нас не найдут.
Он и сам этот схрон не нашел бы, если б не оступился и не упал в неглубокую впадинку рядом с кустом орешника. Кто-то очень постарался, строя это укрытие, в которое прятали оружие, боеприпасы и продукты. Правда, продуктов давно нет. Остались винтовки, револьверы и патроны к ним.
Кондрат Степанович пристроил бойца на расстеленном тряпье, сам бессильно привалился к ящикам и с минуту сидел, пялясь в полутьме на закрытый выход. Потом спохватился – из ящика справа достал два нагана, оттуда же хватанул патронов, сколько в руку попало, и принялся заряжать револьверы. Рядом шевельнулся боец.
– Где я? – прохрипел он.
– В схроне, сынок, в схроне.
– А…
– Тс-с-с… – приложил палец к губам дед, затем ткнул им вверх и прошептал: – Немцы. Потерпи, парень.
После чего направил оба револьвера на выход и принялся ждать.

* * *

Вася слетел с кушетки и начал стряхивать с себя пламя и не сразу понял, что огонь только кажется.
– Вот… напасть… – пробормотал он. – Где это я?
По лицу тек пот, затекая в глаза. Вытерев лицо он, наконец, смог осмотреться. Но сразу ничего разглядеть не смог – в глазах двоилось, и голова шла кругом. Посидев немного с закрытыми глазами, вновь осмотрелся.
– Дома! – выдохнул Вася.
В лаборатории стояла тишина и царил сумрак. Перед светящимся монитором разглядел дремавшего Пашу. А Жуков где? И сколько времени? Разглядеть стрелки на настенных часах не удалось.
Маргелов с трудом поднялся, но сделав шаг, рухнул на пол.
– Что это со мной? – пробормотал Вася. – Как после ранения…
Тело отказывалось повиноваться, словно отвыкло от своего хозяина, онемев от макушки до кончиков пальцев. Маргелов принялся массировать руки, затем перешел на тело и чуть не взвыл. Бока отозвались жжением. Тихо матерясь, Вася задрал футболку, но ничего не разглядел.
С трудом поднялся, доковылял, борясь с головокружением, до выключателя и включил свет.
– А? – встрепенулся Свешников, мелко заморгал и, разглядев кто перед ним, подскочил. – Вася?
– Вася-Вася, кто ж еще… – прохрипел Маргелов. – Серега где?
– За продуктами поехал. Надо же чего пожевать-то. Скоро должен вернуться. Мы решили на ночь тут остаться и продолжить эксперименты. Твоим родителям мы звонили, сказали – что ночевать не приедешь.
– Ясно. А сколько времени?
– Полпервого ночи, – глянув на часы, ответил Паша.
– Ого! – Маргелов дошел до кресла и рухнул в него. – Долго я там…
– Как себя чувствуешь?
– Хреново, Паш, хреново. Как еще можно чувствовать себя после смерти? Пусть и чужой…
– Понимаю… – вздохнул Паша, – сам через это прошел. Но скажи, у тебя вышло?
– Вышло, – кивнул Вася, – удачно летеха из НКВД подвернулся, все сведения с ним передал. Вот доставил ли он пакет до командования?
– Бой был?
– Был. Я вновь в сержанта попал, да погиб в конце зазря. Хотел танк сжечь, да немцы на замахе бутылку с горючкой пулями разбили. Сволочи! Сгорел заживо. Хоть сержант и трус был, но такой смерти… – и, задрав футболку, Вася начал рассматривать свое тело. – Ощущение, как кипятком обварился, но жжет не сильно…
– Думаю, это фантомные боли, – сказал Паша. – Должно пройти. Ты записать фамилию погибшего не забудь.
– Да, кстати! Дай тетрадь, тут много фамилий надо записать. Целый взвод. А пока пишу, глянь, есть чего по боям у деревни Багута, что на реке Усяжа стоит.
– Ничего нет, – через минуту сообщил Свешников. – Даже близко похожего нет.
– Тогда попробуй найти что-нибудь про Денисова Андрея Михайловича. Это тот лейтенант НКВД. Даты рождения не знаю, известна только дата выдачи ксивы – 19 января 1941 года.
С этим Свешников возился дольше, но тоже отрицательно покачал головой.
– Денисовых много, – сообщил Паша, – но с НКВД они или нет, поди разбери. Дай-ка тетрадь.
Свешников начал просматривать записанные фамилии.
– Самойлов, – прочитал Паша. – Погоди, где-то я уже встречал эту фамилию, причем не раз.
Свешников начал просматривать историю посещений.
– Так, не то… это тоже… ага, вот. Тут я список Героев Советского Союза скачал, там есть Самойлов, и тоже Александр Васильевич, но не тот скорей всего. Еще когда воспоминания ветеранов просматривал, думал, полезного чего найду, так одно интервью посмотрел. Вот.
Свешников запустил воспроизведение, и в этот момент мобила Паши завибрировала.
– О, вот и Серега. – Паша нажал ответ. – Да, Серег, ага, сейчас встречу. Вася? Уже очнулся… бегу. – Свешников шагнул к выходу. – Ты ролик посмотри пока, а я пойду Серегу запущу.
На экране возникает надпись – «Интервью Героя Советского Союза гвардии полковника Самойлова Александра Васильевича». Маргелов вгляделся в лицо ветерана и замер, глядя в экран. Неужели…

– Александр Васильевич, а вам бывало страшно? 
– Конечно, бывало. Особенно страшно было в первый бой. 
– Расскажите о нем. 
– Мне часто вспоминается первый бой. Наш взвод держал оборону на рубеже реки Усяжа недалеко от деревни Багута. Наш лейтенант погиб первым при налете вражеской авиации, и командование принял его зам – сержант Резеда Ярослав Васильевич. Грамотный был сержант. И я никогда не забуду его слов – главное в первые минуты себя пересилить, свой страх переступить, потом никакой огонь вражеский не испугает. Так и было. Не боялись против танков с одними бутылками с зажигательной смесью выходить. Знали – что погибнем, но шли на смерть. Шли… 
А сержант наш… На него танк полз. Гранат нет, только бутылки с зажигательной смесью, когда он замахнулся, пулей бутылку разбило и сержанта охватило огнем, так он кинулся к танку и об него вторую бутылку разбил. Погиб, но вражеский танк сжег. Вот так. Я рассказывал об этом бое командованию. Обо всех ребятах, геройски погибших. Но награждать посмертно их не стали. Тогда не до этого было. А сейчас наш долг помнить о погибших героях. Всех, о ком неизвестно. 
– А дальше? 
– Немцы тогда нас почти к опушке прижали. Четверых, уже раненых, на нас танки идут, а у нас лишь пулемет «максим» с последними патронами… потом взрыв… 
Вынес меня Кондрат Степанович Черных. На себе вытащил. Тоже человек с большой буквы. Он еще в Первую мировую немцев бил. Пулеметчик от Бога! Он еще до прибытия взвода на рубеж пулеметную точку оборудовал. И тоже принял участие в том бою. И когда его «максим» раскурочило взрывом, меня раненого вынес и укрыл. Потом он создал партизанский отряд, из местных жителей и окруженцев, что пробирались на восток. 
– Постойте, это тот самый «Товарищ Кондратий»? 
– Да-да, тот самый. Немцы его называли Шварцекондрат. 
Командовал товарищ Кондратий отрядом до самого уничтожения в 1943 году. Немцы тогда бросили против отряда целый полк. Это против всего сотни бойцов. Сотни! Кондрат Степанович погиб, прикрывая отходивших товарищей. Я тогда уже на Большой земле был. Эвакуировали, после тяжелого ранения… 

Глава 5 

Генерал-майор навис над столом, задумчиво рассматривая расстеленную карту. Обстановка в последнее время запуталась окончательно. Сведения устаревали, не успев дойти до штабов.
Связь как таковая отсутствовала. И со штабами полков. С командованием тоже. Дивизионная радиостанция попала под удар вражеской авиации еще на марше, а заменить ее нечем.
Последний полученный приказ – отходить к Свислочи и прикрывать отход десятой армии выполнили, но потеряли при этом до тридцати процентов личного состава, так как по пути подверглись массированной бомбардировке. Погиб почти весь состав штаба, включая комиссара и начальника тыла.
Чтобы прояснить обстановку, послали несколько разведгрупп по разным направлениям. Результаты разведки не радовали. По сведениям вокруг дивизии сосредоточились большие силы противника. Дивизия практически была в окружении. Правда, некоторые сведения противоречили друг другу.
– Васильев!
Из соседней комнаты появился лейтенант-связист.
– Я, товарищ генерал!
– Связь с 53-м есть?
– Нет, товарищ генерал. Только наладили, тут же пропала. Связистов уже послали.
Генерал вновь смотрит на карту. Чехарда со связью раздражала. Связи с 53-м артиллерийским полком нет уже три часа, не говоря о связи с командованием армии.
Входит капитан Перепелкин, командир разведроты.
– Товарищ генерал, данные разведки.
– Докладывай.
Капитан склонился над картой и начал доклад, показывая точки на карте.
– Вот тут стоял третий батальон 345-го полка. Так там нас огнем встретили. Немцы, значит, уже стоят. Вот здесь стоят танки, а тут видели немецких мотоциклистов…
Генерал отметил эти сведения на карте, затем, приподняв ее край, достал тетрадь. Перелистнув пару листов, пробежался глазами по строкам, нашел искомое, нахмурился.
– Смирнов! – крикнул он в соседнюю комнату. Появившемуся на зов лейтенанту приказал: – Где этот студент? Веди его сюда. – Затем повернулся к капитану. – А ты, Геннадий Петрович, поприсутствуй. Сейчас типа одного приведут. Послушаем вместе, интересные вещи рассказывает.
– Что за тип?
– Появился тут с утра. Передал мне тетрадь, а в ней «ценные сведения». Меня по имени-отчеству знает, а у самого документов нет. Назвался Маевским Михаилом Карловичем, студентом московского мединститута.
– Студент из Москвы? Тут?
– Ну, допустим, проверить его слова можно. Если помнишь, у нас медслужбу Павлов возглавляет, а он как раз из этого института к нам пришел.
– Так его сюда бы вызвать…
– Потом. Немцы утром отбомбились аккурат по санбату.
– Как это? – удивился капитан. – Там же на всех палатках красный крест нарисован!
– А вот так! Много персонала погибло. Павлов зашивается. От стола уже сутки не отходит.
– М-да… как же так!
– Вот так, – вздохнул генерал, – вот так! Однако сведения у студента таковы, что жуть берет. Он знает все наши передвижения за неделю, начиная с двадцать второго числа. Расстановку сил, как наших, так и противника. Имена немецких командующих полков, дивизий и корпусов, точное их расположение по датам и местам, количество личного состава и техники. Вот, например…
Генерал провел пальцем по строкам, нашел искомое.
– Против 132-го стрелкового полка действует 162-я пехотная дивизия противника, командующий генерал-лейтенант Герман Франке. Состав – три пехотных полка, один артиллерийский полк, противотанковый батальон, саперный батальон и батальон связи.
– Разрешите? – и капитан показал на тетрадь. После утвердительного кивка он быстро просмотрел записи, после чего удивленно взглянул на генерала.
– Есть какие мысли?
– Разведчик? – предположил Перепелкин.
– Не похож. Слишком молод. Думаю – действительно студент, но вот откуда сведения?
Открылась дверь, и лейтенант доложил:
– Маевский доставлен.
– Давай его сюда.
Вошел молодой парень в светлой безрукавке, темных штанах и туфлях. Среднего роста, худой, волосы темные. Особо выделялся нос с горбинкой вкупе с глубоко посаженными глазами. В руках он держал довольно толстую тетрадь. Она привлекла внимание не только генерала. Капитан Перепелкин покосился на тетрадь и выразительно посмотрел на генерала. Тот кивнул и повернулся к парню.
– Проходи. Присаживайся.
– Спасибо, товарищ генерал-майор.
Маевский прошел и сел на стул у стены.
– Давай без чинов. Меня зовут… – генерал запнулся, взглянул на студента, – впрочем, ты знаешь. Ты Михаил Карлович Маевский. Так?
Парень кивнул.
– Значит, так, Михаил. Откуда у тебя эти сведения?
– Все подтвердилось?
– Все.
– И у вас есть вопросы. Причем особенно – как я узнал то, что произойдет сегодня, находясь под вашим присмотром?
– В том числе.
Студент сделал глубокий вдох и начал говорить:
– Сведения, представленные вам первоначально, касались только вашей дивизии и по времени были только до сегодняшнего числа, то есть двадцать седьмого июня включительно. Я намеренно дал не совсем полные сведения, известные мне, лишь для того, чтобы имелась возможность проверить их. И поверить в остальное. Тут, – Маевский показал на тетрадь, – записаны данные, которые имеют гриф «совершенно секретно». Их необходимо доставить командованию как можно быстрее. К противнику они попасть ни в коем случае не должны.
Генерал с капитаном удивленно переглянулись.
– На первых трех страницах все, что касается вашей дивизии вплоть до 30 июня, – продолжал вещать студент. – Далее данные по всем фронтам о направлениях немецких ударов, с номерами подразделений, командным составом и количеством людей и техники. Десять последних страниц тетради к боевым действиям не относятся, но они тоже особо важны. Там отражена технология производства необходимого лекарства, которое может спасти множество жизней.
Маевский замолчал, поднялся, подошел к генералу и протянул тетрадь, после чего вернулся, сел на стул, как-то сразу поникнув. Вытер выступивший пот.
– Я прошу поверить мне, – сказал он тихо. – Это очень важно. Очень. Не спрашивайте источник этих сведений. Сказать не смогу, да и… с ума скоро сойду, – последнюю фразу студент прошептал, и генерал с капитаном ее не расслышали. Оба внимательно просматривали содержание тетради.
По мере прочтения у обоих менялось выражение лиц. Генерал больше хмурился и мрачнел, а капитан постепенно багровел, зло поглядывая на студента.
– А не шпион ли ты? – сквозь зубы процедил Перепелкин. – Выходит, немцы уже Минск окружили…
– Успокойся, – вздохнул генерал, – ты многого не знаешь. Смирнов!
В комнату вошел лейтенант.
– Проводи товарища студента, пусть у связистов пока посидит, и организуй ему поесть чего. Да, Васильева ко мне вызови.
– Есть! – Лейтенант пропустил студента вперед и вышел следом.
– Я много чего не знаю, – сказал капитан, – однако как можно знать то, что случится через несколько дней? И откуда этот… студент столько знает о противнике?
– А ты на подпись внимание обратил?
– Феникс? Ну, обратил и что?
– Не все так просто. Встречался мне уже этот позывной. Насчет направления ударов немцев – это уже было в «майских играх»… черт возьми! Так что… – генерал взглянул на карту, – если взять те доклады, кои поначалу приняли за дезинформацию, приложить к ним твои разведданные, учесть всю сложившуюся обстановку, то все совпадает с данными, изложенными в этой тетради. И все становится понятным. Нет, не все, – поправился генерал, взглянув на капитана, – но многое. Что, например, означает запись – Ярцево 11.08.1941? Там что-то произойдет? Не зря эта дата и населенный пункт записан в первых трех листах, относящихся к нашей дивизии.
– Так у студента и спросить.
– Спросим, а пока собирай людей, капитан, и ставь задачу – установить связь с полками. Одну группу направишь в штаб десятой. Донесение я составлю. Еще надо комиссара Серебровского найти и вместе с ним Маевского с тетрадью в Москву переправлять.
– Я бы студента к Павлову сначала сводил.
– Для проверки? Хм, своди, пожалуй, не помешает. И там его пока оставь, раз студентом-медиком назвался. Пусть помогает по мере сил, а Валерий Семенович за ним присмотрит. Так и поступим, веди студента в медбат. И бойца потолковей к нему приставь.
– Людей мало, товарищ генерал.
– Знаю, но найди! – стукнул по столу кулаком комдив. – Все, выполняй поставленную задачу.

* * *

– Сядь здесь и жди, сейчас что-нибудь тебе поесть найду.
Лейтенант вышел, а Михаил сел на лавку и устало привалился к стене. Напряжение, державшее его последние полчаса, начало отступать. Сомнения все еще грызли, но по поведению генерала – ему поверили.
«А я говорил – делай, как велят, и поверят! – возник голос в голове. – Все еще сомневаешься?»
– Сомневаюсь, – буркнул Михаил.
– Что? – спросил сержант, который старательно что-то записывал.
– А? Нет, ничего…
«Отвечай мысленно, болван, – отругал Мишу голос, – а то действительно подумают, что ты сумасшедший».
«А не похоже? – огрызнулся Маевский. – Никогда бы не подумал, что такое со мной случится! Ну почему я на хирурга пошел, а не на психиатра?»
«И что, помогло бы?» – усмехнулся голос.
«Не знаю, – признал Михаил. – Но день точно безумный».
Да, день был сплошное безумие. Все началось около девяти часов утра, когда Михаил миновал мост, где у него проверили документы охраняющие мост красноармейцы. После чего он решил немного отдохнуть и присел у крайнего сруба. Ноги после нескольких часов перехода гудели, и Михаил решил подождать кого-нибудь в компанию, и лучше, чтоб присутствовал транспорт. Та телега, которую он видел впереди, у моста не задержалась и теперь ее точно не догнать. Пока можно перекусить, а то с утра ничего не ел. Только Михаил достал сверток с салом, как послышался звук мотора. Чтобы посмотреть, кто едет, пришлось выглянуть за угол. Это с запада к мосту подъехала полуторка с дюжиной красноармейцев в кузове. Маевский тяжело вздохнул – тут ему не светило. Военные его точно не возьмут, можно даже и не спрашивать.
От частых выстрелов Маевский подскочил, выронив сало, и сунулся посмотреть – что происходит. От увиденного оторопел. Приехавшие красноармейцы расстреливали бойцов из охраны моста. На его глазах застрелили кинувшегося к лесу паренька, что крутился возле бойцов. Тот, кто стрелял в пацана, внимательно посмотрел вдоль дороги, и Михаил шарахнулся назад. Запнулся о слегу и сильно приложился затылком о край сруба. Сознание померкло только на мгновение. Маевский медленно поднялся, держась за голову.
«Так-так, что тут происходит?»
Голос прозвучал так явственно, что Михаил опять подпрыгнул.
– Кто здесь? – прошептал Маевский, оглядываясь.
«Ангел-хранитель, – хмыкнул голос, – если, конечно, будешь меня слушать».
– Видно, сильно я головой приложился, – решил он.
Кто-то закричал у моста, и Михаил решил посмотреть.
«Красноармейцы» убирали прочь тела, а четверо окружили каких-то гражданских, на свою беду оказавшихся неподалеку. Что там они говорили, было плохо слышно, получилось разобрать только – жиды. После чего гражданских грубо оттолкали к берегу и пристрелили.
– За что… – прошептал Маевский, бледнея, – за что…
«За то, что евреи, – прозвучал голос, – и за то, что оказались неподалеку».
Михаила передернуло. Ноги ослабли, выступил холодный пот. Что делать, он не знал.
«Беги, дурень! Это „бранденбурги”, диверсанты немецкие. Шлепнут тебя и не поморщатся».
– Потому что я тоже еврей?
«Потому что ты тупой! Шлепнут потому, что ты их видел. Беги!»
Михаил кинулся вдоль дороги.
«В лес, дурень! В лес беги!»
– Эй, парень, спишь, что ли?
Михаил открыл глаза и увидел лейтенанта с котелком.
– Вот, лучше еды не найдешь.
– Что это? – спросил Маевский, глядя на что-то зеленоватое и густое, но очень вкусно пахнущее.
– Щи это. Зеленые, вчерашние, в печи томленные. Ум отъешь.
– Спасибо.
Лейтенант ушел, оставив котелок с ложкой и ломтем хлеба, а Михаил еще раз понюхал варево. Пахло от котелка умопомрачительно, аж в животе засосало, ведь он сегодня лишь немного хлеба съел, когда его в сарае заперли. Больше ничего из еды не имелось, так как сало Маевский выронил еще у реки, когда убегал от переодетых в красноармейцев немецких диверсантов, «бранденбургов», как назвал их этот ангел-доппельгенгер.
«Вообще-то я скорее альтер эго, – тут же отозвался голос, – но в чем-то ты прав».
«В чем прав? В том, что ты темная сторона личности, и я должен скоро погибнуть?»
«Хм, – почему-то смутился голос, – почему темная, разве я жизнь тебе не спас?»
«Ты на вопрос не ответил!» – возмутился Михаил, даже ложкой взмахнул.
«Все там будем, – философски ответил голос, – ты кушай, а как насытишься, так на вопросы и отвечу».
«А во время еды нельзя? – спросил Маевский, запуская ложку в котелок. – Все равно разговор у нас мысленный».
«Никак нельзя. Ты еще голоден, а значит больше зол, чем добр, и на сытый желудок адекватней будешь. И то, что я тебе скажу, точно не понравится».
«Посмотрим… – ответил Михаил и, чуть подув на варево, положил его в рот. – М-м-м, с ума сойти! Это же амброзия!»
«Ага, на голодный желудок все съедобное амброзия! – согласился голос. – Однако зеленые щи действительно вкусны».
«Это ты виноват, что я сегодня ничего не ел, – буркнул Маевский. – До сих пор не могу понять, как ты смог меня убедить поменять целую банку тушенки на пару тетрадей и карандаш».
«Пришлось, извини, но такую возможность упускать нельзя. А селяне просто так ничего тебе не дали бы. И то, что ты записал, стоит того».
«Это по реакции Степанова было видно. Кстати, а что означает – Ярцево и дата?»
«Это касается только генерала, – ответил голос и после непродолжительного молчания, добавил: – Это дата и место его смерти».
Ложка замерла на полпути.
«Я знаю – кто ты!» – заявил Маевский, глотая порцию щей.
«И кто же?»
«Дух! Человек, умерший когда-то. Только духи знают будущее».
Михаил невольно хихикнул, не сразу поняв, что это не его реакция, а альтер эго.
«Да? – весело спросил голос. – И чей же я дух?»
«Ну… – задумался Михаил, – бабушка Достоевского вызывала Грибоедова…»
«И Наполеона тоже, – хмыкнул голос. – Да, я знаю будущее, но я не дух».
«А кто же еще?»
«Это сложно объяснить, я такой же человек, как и ты, но в данный момент я разумная система полей. Временно, конечно».
Михаил даже жевать перестал. Замер, открыв рот от изумления.
«А это возможно?» – наконец мысленно спросил он.
«Возможно. С помощью специальных электронных машин, – пояснил голос. – Я из будущего».
«Из будущего… – потрясенно повторил Маевский, – а я думал, что сошел с ума и у меня раздвоение личности».
«Кстати, я почти все о тебе знаю, а ты обо мне нет. Так что будем знакомы – меня зовут Свешников Павел Анатольевич, мне двадцать три года, учусь на физфаке».
«А…» – но спросить Михаил не успел, в комнату вошел капитан Перепелкин и недобро уставился на студента. Отчего тот даже поежился.
– Поел? – наконец спросил он.
– Да, спасибо. – Маевский положил котелок и ложку на стол.
– Тогда пошли, – усмехнулся капитан, – шпион, мать твою…

Глава 6 

Тропа петляла по березовой роще. Если бы не отчетливо слышимая канонада, то можно подумать, что никакой войны нет. Михаил прислушался и понял, что грохот канонады стал ближе, а еще в обед отзвук был еле слышен.
«Бесполезно все», – подумал Маевский.
«А ты думал, что все сразу поменяется? – спросил гость. – Нет, так не бывает. Конечно, меры примут, если поверят, и даже будет какой-то успех, локальный. Но будут последствия. Немцы могут мгновенно изменить направление ударов, а наши не в состоянии оперативно реагировать на быстрое изменение обстановки».
«Ну ты…» – возмутился Маевский.
«Не дури! – прервал гость. – Ты думал – малой кровью, на чужой территории? А помнишь, что в тетрадь записывал? А когда в штабе сидел, что про связь говорили, слышал? Ее нет. Проводная постоянно нарушается. Пока связисты ищут обрыв, все донесения через посыльных. Пока сведения доставят… а у немцев радиостанции имеются на каждом самолете, на каждом танке. А у наших? Дай бог на командирских машинах стоят и не факт, что имеют качественную связь. Танкисты, вон, вообще флажками машут. И еще, ты хотел знать – как дальше будет? Так вот, Питер, то есть Ленинград, восьмого сентября в блокаде будет, а уже в октябре немцы до Москвы дойдут…»
Михаил чуть не споткнулся.
«Как до Москвы?»
– Эй, ты чего? – обернулся капитан.
– Канонада, – нашелся Маевский. – Она приблизилась.
– Приблизилась, – буркнул Перепелкин.
– Они же южнее должны ударить, – пробормотал Михаил, вспоминая сведения.
– Что? – не расслышал капитан. – Ты вот что, не дури, бежать не советую. Не верю я тебе, не верю.
– Незачем мне бежать, – пожал плечами Михаил. – И не шпион я. Если к немцам попаду, то они меня просто убьют.
– Это почему?
– Евреев они очень не любят. А я наполовину. По отцу, и внешне весь в него пошел.
– Откуда про то знаешь?
– Видел. Там, у моста, я рассказывал.
– Это которые… э-э-э… «бранденбурги»?
– Да, «Браденбург-800». Там еврейская семья поблизости оказалась, так немцы их сразу к берегу и расстреляли.
– Ладно, учтем, пошли быстрей.
Они перешли через ручей по узкому мостику.
«Павел, – впервые назвал гостя по имени, – Павел, скажи – немцы победили? Поэтому ты… то есть вы сделали эту машину времени?»
«Нет. Победили мы. В конце апреля сорок пятого наши взяли Берлин, в начале мая немцы подписали капитуляцию. Девятого мая мы празднуем день Победы!»
Михаил даже облегченно вздохнул.
«Но до этого великого дня четыре года тяжелой войны, – скорбно добавил Павел. – И двадцать два миллиона погибших».
«Двадцать два! – чуть не выкрикнул Маевский. – И вы решили… помочь?»
«Да! И переданные мной сведения лишь малая толика. Ведь в наше время известно практически обо всем. Чего стоит раскрыть все планы немцев?»
«Тогда почему ты передал сведения только на несколько дней?»
«Есть несколько причин. Первое – на память я не жалуюсь, однако запомнить все не реально. Второе – медленное реагирование нашего командования на изменение обстановки. Третье – неумение правильно концентрировать силы в ключевых местах, еще логистика практически никакая. И последнее, то есть четвертое – противодействие вызовет изменения в планах ударов, тогда многое из переданного станет бесполезным».
Тропа, петляющая по роще, вывела на обширную поляну, и Михаил вздрогнул. Открылось жуткое зрелище. Исковерканная воронками земля. Обгорелые остовы машин. Еще дымящееся тряпье. И запах крови.
– Сволочи! – скрипнул зубами Перепелкин. – Сволочи! Видели же, что красный крест бомбят.
Смотреть на этот ужас не хотелось, и Михаил невольно отвернулся. Взгляд наткнулся на сложенных рядком погибших. Рядом двое бойцов копали общую могилу.
– Как же так?!
«Им плевать на красный крест. Эта война идет на уничтожение. Про количество погибших я уже говорил».
– Пойдем, – сказал капитан. – Вон уцелевшие палатки стоят.
Две большие палатки с красными крестами стояли в глубине рощи. На брезентовые крыши были набросаны ветки, очевидно для маскировки. За палатками виднелась дюжина телег, на которые грузили раненых, очевидно для отправки в тыл. А раненых было много. Они сидели и лежали под тенью берез. Михаил был в подавленном состоянии и не сразу понял, что за шум примешался к грохоту канонады. Это был стон раненых.
Когда подходили к палатке, из нее вышел врач в забрызганном кровью халате, устало привалился к березе и закурил, смотря перед собой.
– Здравия желаю, товарищ военврач!
Врач поднял голову.
– Здравствуйте, товарищ ка… – в этот момент его взгляд остановился на спутнике капитана и глаза врача округлились. – Миша?!

* * *

– Зажим. Еще зажим…
Хирург ловко перехватывает кровоточащие сосуды. Затем поданным скальпелем рассекает ткань, и кровь начинает быстро заполнять раневой канал.
– Тампоны.
И Михаил корнцангом, часто меняя тампоны, чистит рану от выступившей крови.
– Ранорасширитель.
Валерий Семенович разводит края раны.
– Вижу его. Тампон и пулевку.
Осколок находится почти у самого сердца. Повезло бойцу, всего сантиметр не дошел.
Эта операция третья по счету, где хирургу ассистирует Михаил. Остальной персонал… к сожалению, после немецкого авиаудара по медсанбату уцелела лишь операционная бригада, и то неполная, то есть хирург, медсестра и пятеро санитаров. Впрочем, имелся еще санитарный взвод, но он занимался эвакуацией раненых с переднего края в медбатальон, из которого пришлось забрать фельдшера – Валентину Сергеевну Кошкину.
Теперь медики работали на износ, так как и подменить некем, и отдохнуть некогда. Командующий обещал помощь, но в это верилось с трудом. По информации «гостя», немцы давят активно, раненые поступают постоянно, и вряд ли у других медчастей найдутся свободные врачи и фельдшера. Разве что мобилизовать местное население в помощь.
Кровь тампонами удалена, и врач осторожно вводит щечки зажима в рану, захватывает кусочек рваного металла, чуть-чуть поворачивает, и вот осколок удален, напоследок звякнув в металлической чашке.
– Осталось зашить, – устало произносит Павлов. – Давай, Михаил, только не спеши.
Маевский заправил нить в иглу, зажал ее в браншах иглодержателя, свел края раны и начал накладывать швы, а хирург внимательно следил, одобрительно кивая.
На соседнем столе тоже идет операция. Военфельдшер Кошкина удаляла пулю из бедра раненого. Ассистировала ей молодая медсестра, эстонка Вилма Меримаа со смешным акцентом, светлыми прямыми волосами, собранными в пучок, и очень красивым лицом. А глаза у девушки…
У Михаила внутри неожиданно потеплело, причем лавинообразно. И очень захотелось взглянуть на девушку. Он не сразу сообразил – чувство не его, а «гостя».
«Не отвлекай. Я занят».
«Не могу я уже на кровищу смотреть, – буркнул Паша, – лучше на нее».
«Не забывай, операция идет, – ответил Маевский, накладывая последний шов. – И не вмешивайся».
«Ладно, потерплю. И… я, наверно, влюбился».
«Как вовремя!»
И Михаил невольно усмехнулся.
– Что? – спросил Павлов.
– Ничего, Валерий Семенович, закончил.
– Хорошо. Теперь наложи повязку. Я помогу.
Через пять минут хирург позвал санитара и распорядился отнести ранбольного, после чего сказал Маевскому:
– Пойдем, Миша, подышим.
Михаил был не против, тем более что дико устал, однако старался вида не подавать. Снимать передник он не стал, только, как Павлов, стащил с рук перчатки и вышел наружу.
– Это хорошо, что боец без сознания был, – сказал хирург, закуривая.
– Да, – согласился Миша. – А что, обезболивающего совсем не осталось?
– Совсем, – ответил врач и облокотился на дерево. – Скоро и перевязывать нечем будет.
Михаил вздохнул и тоже собрался прислониться к березе, но отпрянул, ощутив резкую боль в предплечье.
– Что?! – встрепенулся Павлов.
– Укололо что-то, – ответил Маевский, потирая маленькую ранку. Кровь выступила, но немного.
– Надо обработать, – озаботился Валерий Семенович. – Еще заражения не хватало.
После чего они одновременно посмотрели на дерево, сразу обнаружив причину – в стволе торчал осколок. Часть его выступала на пару сантиметров и была очень остра.
– Наверно, после того налета, – предположил Павлов. – Надо же, я тут часто курю и не замечал.
Маевский потрогал металл и сказал задумчиво:
– Тоже рана.
– Не смертельная. Ты мне скажи, Миша, откуда ты все взял?
– Что?
– То, что в тетрадь записал. Капитан мне всего не показал, но про penicillium  спросил. Это ведь лекарство, как я понял.
– А что вы капитану ответили?
– Так и ответил – лекарство.
– Это очень хорошее лекарство, Валерий Семенович и… – неожиданно Миша поперхнулся, – больше я ничего добавить не могу. Извините.
После чего Маевский мысленно выругался. «Я же просил не вмешиваться!»
«Не вмешайся я, пришлось бы многое объяснять, а это нежелательно».
– Не можешь… – Павлов выдохнул дымом, – ладно. А почему ты институт бросил?
– Я не бросал, Валерий Семенович, – посмурнел Маевский, – меня отчислили.
– Как?! – выдохнул врач. На его лице даже усталость пропала.
– Как сына врага народа, Валерий Семенович, – со злостью ответил Михаил.
– Не верю… – пробормотал Павлов. – Я же хорошо знаю твоего отца.
Отбросив папиросу, врач торопливо достал пачку, вытряхнул новую папиросу, постучал ею об картонку и вставил в рот. Прикурил.
– Давай-ка, Миша, – после долгой паузы произнес Павлов, – расскажи все с начала.
– За отцом пришли первого июня вечером. Забрали, даже не дав собрать вещи. Просто увезли и все. Я ездил в наркомат, спрашивал, но мне ничего там не сказали. В институте от меня начали шарахаться. Все друзья отвернулись. Я как в вакууме оказался. Третьего июня на комсомольском поставили вопрос об исключении меня из комсомола. И все проголосовали единогласно. Единогласно! – выкрикнул Михаил. – Понимаете?!
– И исключили по той же причине? – тихо спросил Павлов.
Маевский кивнул.
– И никто не вступился? И всем плевать, что ты шел на красный диплом?
– Спасокукоцкий был против, – вздохнул Михаил, – он даже Бакулеву звонил, но их из парткома одернули.
– Корельский постарался?
– Он.
– Да-а-а, дела… – протянул задумчиво военврач, затем встрепенулся, – а потом?
– Сергей Иванович посоветовал мне уехать и поработать в Белоруссии. Даже письмо написал своему другу. Тот помог мне ветеринаром устроиться в колхоз, а про отца советовал молчать, да и я сам понимал. Потом война…
Михаил замолчал и закрыл глаза. И что теперь сделает Павлов? Прогонит? Тоже отвернется? А если Перепелкину скажет, то точно за немецкого шпиона примут, тут и к гадалке не ходи… стоп! Последняя мысль была не его.
«Думаешь, если капитан об этом узнает, то все сведения примут за фальшивку?»
«Не знаю, – ответил гость, – не исключено. Но считаю, что врач даже не думает об этом».
«Не уверен».
«Так спроси».
– Что мне теперь делать, Валерий Семенович?
Врач вздрогнул, словно очнулся, и посмотрел на Михаила.
– Что делать, говоришь? – и лицо его стало жестким. – Людей спасать, Миша, вот что делать. Ты хирург, пусть практики никакой, но…
Договорить не дал появившийся санитар.
– Товарищ военврач, раненых привезли. Много.
– Пошли работать, Миша. – Павлов бросил папиросу, придавил ее ботинком и направился следом за санитаром.
Когда Михаил обошел палатку и увидел количество раненых, то невольно застонал. На поляне уже лежало свыше трех десятков бойцов, и еще телеги подходили. Появилось желание куда-нибудь убежать. Подальше. От стонов. От боли. Крови.
«Не сметь! – зло подумал Маевский. – Тряпка!»
«Гость» хотел возразить, но Михаил подавил этот порыв, задвинув альтер-эго вглубь сознания. «Вот так и сиди».
Павлов быстро вышел из палатки и, увидев Михаила, протянул карандаш и лист бумаги.
– Вот, держи, будем очередность распределять. Принцип прост – осматриваешь бойца, определяешь степень тяжести ранений и пишешь номер на клочке бумаги, который закрепляешь на видном месте, там санитары разберутся кого на стол нести. Самых тяжелых в первую очередь. И не волнуйся, Миша, у хирурга должно быть холодное сердце, как ни тяжело это признавать.
– Я все понял, Валерий Семенович.
– Тогда давай ты с этого края, я с этого, а Валентина Сергеевна с Вилмой пока операционную подготовят.
Павлов подошел к крайнему раненому и склонился над ним, а Михаил оглядел поляну. Вот и практика, подумал он. Вздохнул и решительно шагнул к лежащему бойцу.
– Как дела? – спросил Майский.
– Как сажа бела, товарищ военврач, – ответил красноармеец натужно. – Вот, в ногу ранило.
– Больно?
– Терпимо покась. – И боец покосился на скрипящего зубами соседа.
Михаил осмотрел ногу – три сквозных ранения, задета кость в двух местах, отсутствует мышечная ткань с внутренней стороны бедра, сильная опухоль в районе стопы. Оторвав клочок бумаги, Михаил замер. Какой номер ставить? Если этого бойца не прооперировать в течение часа, то начнется гангрена. Ранение у него тяжелое. А как быть с остальными? Рядом лежит боец, у которого вообще на теле живого места нет. Вдруг у него состояние хуже? Как быть? Это пока бойцу терпимо, а потом? Надо принимать решение. Нужен холодный расчет. Не об этом ли говорил Валерий Семенович?
Химическим карандашом Майский решительно поставил цифру три и сунул бумажку под узел повязки.
Соседний ранбольной не стонал. Он от боли зубами скрипел. Да так, что даже замутило, но Михаил подавил этот порыв. Нельзя показывать слабость, когда на тебя смотрят с надеждой столько людей.
– Терпи, казак, атаманом будешь, – подбодрил Майский парня.
Боец зубов не разомкнул, смог лишь прошипеть что-то неразборчивое. Его правый глаз смотрел на врача. Левый был скрыт повязкой. Осторожно пробежав пальцами по окровавленным бинтам, парень понял – этого бойца надо срочно на стол. В первую очередь однозначно – множественные осколочные ранения головы, туловища, ног и рук. Большая кровопотеря. Ожог правой руки, на первый взгляд, второй степени. Боль у бойца, наверно, дикая. Как он еще терпит? Как держится? А обезболивающих нет. Да тут большинство бойцов от шока поумирают.
– Санитар! – позвал Маевский, приняв решение.
– Я… – вскинулся один из бойцов.
– Этого на стол несите.
– Нечайка! – Михаил услышал голос Павлова.
– Я, товарищ военврач! – откликнулся один из возниц, помогавших сгружать раненых.
– Что там с лекарствами?
– Должны подвезти, товарищ военврач. Еще помощь обещали.
– Хорошо бы… – буркнул Павлов.
И Маевский был полностью согласен. Без лекарств спасти всех невозможно.
С сортировкой раненых справились быстро. В основном большую часть успел осмотреть Павлов, но у него опыт. Майский же справился только с одиннадцатью бойцами. Всего одиннадцать, но каждого он отправил бы в первую очередь.
– Миша. – Это подошел Павлов. – С тяжелыми будем работать парами. Я с Кошкиной, ты с Меримаа. Не беспокойся, Вилма опытная операционная сестра. Вдвоем вы справитесь, и помни про холодное сердце.

* * *

Не так Михаил представлял свою первую самостоятельную операцию. Не так скоро и не при таких условиях. Было страшно ошибиться, что-то сделать не так, сделать больно, не спасти…
Руки подрагивали от волнения, и Маевский усилием воли подавлял свой страх, загоняя его вглубь, заодно пытаясь заставить «гостя» не мешать. А мешало многое – обстановка, знание, что враг уже близко, приближающаяся канонада, стоны и крики оперируемого Павловым.
В отличие от соседа, ранбольной на их столе не стонал. Лишь когда Михаил направлял пулевку в ранканал и пытался захватить им осколок, парень стискивал зубы и напряженно дышал. Здоровый глаз его слезился, и слезы скатывались по щеке, сразу розовея. Когда осколок наконец вынимался, то сразу следовал облегченный выдох, и звон металла об лоток.
– Девятнадцатый… – удивленно считал осколки Михаил.
И это только из конечностей, а еще из туловища осколки доставать. Как же он терпит?
– Очень больно?
– Больно… – еле слышно прошептал боец и вновь стиснул зубы.
– Терпи.
Парень нервно улыбнулся и напрягся, когда Михаил начал вводить инструмент в следующую рану. Вилма тут же положила руку на лоб парня.
– Расслабьтэсь, – сказала она мягко, – не надо напрягаться. Не волнуйтэсь, все будет хорошо.
Уверенный голос Меримаа подействовал не только на бойца. Михаил неожиданно успокоился. Движения рук стали четче и увереннее. И Вилма помогала прекрасно, без подсказок подавая нужный инструмент. Пока Маевский доставал осколки, медсестра успевала обработать и наложить повязку уже на очищенную рану…
– Ну как первая операция? – спросил Павлов, подойдя к умывальнику.
– Сложно сказать… – пожал плечами Михаил, тщательно промывая перчатки от крови.
– Понимаю, – кивнул хирург, – неожиданно все. Привыкай, теперь каждый медик будет на вес золота. И особо не волнуйся, от ошибок никто не застрахован, тебе просто практики не хватает.
– Я уже допустил ошибку.
– Какую?
– Неправильно определил тяжесть ранений. Думал – сложное ранение брюшной полости, а на деле оказалось, что кишечник не поврежден, несмотря на десятки осколков. И очередность…
– Это не ошибка, – перебил врач, – бывает и хуже. Сколько, говоришь, осколков достал?
– Пятьдесят семь.
– Бойцу повезло, – вздохнул Павлов, – такое случается. Ладно, пошли дальше работать.
Столы уже от крови отмыты, и санитары заносили на носилках двух тяжелораненых.
Началась новая операция, и Михаил понял – с первым ранбольным ему в некотором смысле повезло – тот лежал спокойно и терпел, этот же не только кричал от боли, еще и метался, несмотря на удерживающие ремни, и Михаил, и Вилма невольно проклинали отсутствие обезболивающих. В конце концов, чтобы вынуть пулю и пару осколков, пришлось звать на помощь санитаров…
Постепенно события слились в сплошной кошмар – стоны, крики, кровь из ран и стенание чужого сознания в голове, что особенно раздражало, но бороться с этим было некогда. Максимальная концентрация внимания и напряженность превратилась в ноющую боль в спине и руках. От пота и крови маска намокла – стало тяжело дышать. От усталости начало покачивать и закружилась голова.
Неожиданно Михаил обнаружил себя бездумно смотрящим на пустой стол, а вокруг суетился персонал, которого было что-то слишком много.
– Отдохни, Миша. – Это мимо прошел Павлов. – Времени немного есть. Отдохни.
– Помощь прислали? – спросил Михаил, удивленно оглядываясь.
– Прислали… – недовольно буркнул хирург, устало усаживаясь на стул около тумбы. – Санитарок прислали в помощь. Комсомолок-доброволок… – Майскому показалось, что врач хотел выругаться, да сдержался. – В обморок всей бригадой падают, бестолковки!
Михаил присел рядом с врачом. В голове немного шумело. «Гость» присмирел, еще когда он ампутировал ногу тому бойцу, что осматривал первым. Ногу спасти было невозможно, отсутствовала часть кости. Бойцу налили стакан спирта и держали два дюжих санитара. Мат стоял жуткий. Именно в момент, когда Михаил начал резать кость, его «альтер-эго» рухнуло вглубь сознания и пока не проявлялось. И хорошо, мешаться не будет.
– Нечайка! – крикнул Павлов. – Чаю нам покрепче сделай!
После чего сказал Михаилу:
– Ладно хоть, кроме девок бестолковых, перевязочного и обезболивающего прислали.
Помолчав немного, сказал еще тише:
– Проведешь еще операцию и отдохнешь, а то свалишься.
– А вы? А Вилма с Валентиной Сергеевной? Все устали.
– Вилма тоже отдохнет, – ответил Павлов, – Потом поменяемся. Будем по очереди отдыхать.
Появился санитар с двумя стаканами чая. Именно стаканами в подстаканниках. Поставил их на тумбочку, рядом положил плитку шоколада.
– Спасибо, Степаныч. Где фельдшер и медсестра?
– Ранбольных осматривают.
– Позови их и им тоже чаю неси.
И вновь операция. На столе боец с обширным ожогом и тяжелым ранением груди. Непривычно тихо в операционной палатке, если канонаду не считать. Второй стол пока пустует, Павлов с Кошкиной организовывают эвакуацию санбата в тыл. Даже тяжелораненых. В санбат тащат теперь по понятным причинам только срочных.
Капитан Перепелкин пропал, связи ни с кем нет, что вообще творится в дивизии, можно только догадываться. Ясно, что дела хуже некуда. По сведениям, полученным через раненых и санитаров, что привозят тяжелых, стало известно – оборону не удержать. Слишком мало осталось бойцов в строю и боеприпасов кот наплакал.
Ранбольной на столе в полузабытьи, накачанный обезболивающим, лежит без движения, но все равно, нет-нет, а Нечайка заглянет в палату, не нужна, мол, помощь? Вот только взгляд иногда странноватый у санитара. Непонятный взгляд. И неприятный.
«Чего тут непонятного? Надзирает он за тобой».
Михаил поморщился. Все где-то в глубине этот альтер-эго сидел тихой мышкой, а тут вдруг объявился, и крови с видом вскрытой груди ранбольного не боится уже.
«Привык уже, – пояснил гость, – хватит, отбоялся».
«Думаешь, надзирает?»
«Уверен! Считаю, Перепелкин поручил ему присматривать».
«Плевать, не мешай».
Мысль была резкая и злая, потому что предстояло самое сложное – удаление пули и осколка. И сложность была в том, что оба куска металла находились рядом с сердцем. Однако, что самое сложное – был поврежден осколком эпикард, и рядом, буквально вплотную, острый осколок подпирала пуля. Видать, и пуля, и осколок попали в одно и то же место, и, судя по положению обоих инородных предметов, вторым прилетел осколок. Уже приготовлена пулевка, но Михаил никак не мог решить, что вынимать первым – пулю, которая была чуть ниже рваного куска металла, или осколок, что почти упирался в мышечную ткань сердца. Рана медленно наполнялась кровью, и Вилма уже пару раз удаляла ее тапмонами, а Майский никак не решался.
«Осколок, – зло подумал гость, – доставай осколок. Он острый».
«Заткнись!» – так же резко ответил Майский.
Он ввел пулевку в рану, аккуратно захватил щечками металл, чуть сдвинул от сердца и осторожно потянул. Брызнуло тонкой струйкой кровь прямо в лицо, Михаил невольно зажмурился, замерев и почувствовав, что ранбольной вздрогнул. Майский похолодел – только не это!
– Пульс падает, – сказала Вилма, одной рукой держа ранбольного за запястье, а второй удалая кровь из ран-канала.
Михаил сбросил осколок в лоток и быстро извлек пулю.
– Пульс? – голос невольно дрогнул.
– Слабый, – ответила Вилма, взглянув на Михаила. Лицо под маской немного изменило форму, и он понял, что девушка ему улыбается.
– Чистим и шьем, – уже уверенно сказал Майский.
Рана прочищена и сведена. Игла с нитью уже готова, но только Михаил приготовился сшивать, как Вилма вскрикнула:
– Пульс! Пропал пульс!
– Черт! – рука скользнула к шее. Действительно, пульса нет, и в ране пульсации исчезли…
Майский растерялся – что делать?
«Прямой массаж сердца делай», – вспыхнула мысль.
– Как? – вслух спросил Михаил.
– Что как? – не поняла Вилма.
– Я не…
«Расширь разрез, – перебил мыслью Павел, – сердце в руки, сжимать к большим пальцам в районе левого желудочка, пара секунд перерыва меж сжатием и вдуть воздух в рот. Ну, не тупи!»
Михаил встрепенулся.
– Расширитель готовь! – крикнул он Вилме и сам схватил скальпель.
Сделав разрез шире, он перехватил расширитель, установил и развел рану, после чего осторожно взял сердце в руки.
«Так?» – «Да, примерно, левый желудочек вверх. Это он?» – «Да». – «Тогда сжимай, как бы захлопывая раковину ракушки, потом отпускай и жди две секунды, в это время медсестра пусть вдует воздух в легкие, затем повторяй цикл».
– Вилма, – обратился к медсестре Майский, – я сейчас сожму сердце, а как отпущу, сделай бойцу искусственный вдох. Потом опять сожму, и вновь вдох, поняла? Марлю возьми, сложи вчетверо и на рот, быстро!
– Да-да…
Медсестра суетливо приготовила марлю. В этот момент в палатку зашли Павлов и Кошкина. Хирург сразу все понял и кинулся к столу.
– Миша…
– Валерий Семенович, не мешайте! – Сказано было так, что Павлов будто на стену налетел.
– Начали! – и Майский осторожно сжал сердце.
Они повторили цикл три раза.
– Пульс?!
– Нет пульса.
– Еще…
Павлов стоит рядом, его рука ложится на плечо Михаила, готовая отстранить. У изголовья ранбольного фельдшер с наполненным чем-то шприцем, но хирург останавливает Кошкину рукой. Еще три сжатия и вдоха. Сердце в руках вздрагивает. Еще и еще…
– Ест пулс! – радостно восклицает Меримаа, от волнения выпирая свой акцент.
Рука на плече Михаила поощрительно сжимается.
– Ты молодец, Миша! – говорит Павлов. – Я в тебе не ошибся.
У Майского самого сердце чуть не выпрыгнуло на операционный стол. Спокойствия как не бывало. От волнения начали подрагивать руки, и Павлов это замечает.
– Так, Михаил, отпусти сердечко… вот, а теперь отойди.
– Валерий Семенович! – но голос срывается и былой твердости уже нет.
– Это приказ, Миша, – теперь у хирурга сталь в голосе. – Валентина Сергеевна, Меримаа тоже подмените. Мы сами закончим с этим счастливчиком. А вам, молодые люди, – Павлов строго посмотрел сначала на Михаила, а затем на Вилму, – я приказываю отдохнуть.
– Есть отдохнуть, – вздыхает Михаил и устало бредет вслед Меримаа. А сердце еще скачет от волнения. Майский смотрит на подрагивающие руки и невольно улыбается.
«Молодца! – тоже радуется гость. – Хорошо поработал. И нечего так волноваться».
«В первый раз это… – смущается Михаил, – я только слышал о прямом массаже, но не видел никогда. Паша, откуда ты про это знаешь? Ты же говорил, на физфаке учишься».
«Понимаешь, это из-за того, что болею часто. Как точно выразился мой отец – Бог дал мне светлую голову, а здоровьем оделить забыл. Пока по больницам лежал, читал много. В том числе медлитературу. Просто интересно было. Но пригодилось же!»
«Спасибо».
«И тебе спасибо», – неожиданно подумал гость.
«А мне-то за что?» – удивился Михаил.
«За волю, друг. За твердую волю».
«Скажешь тоже…»
В соседней палатке была только Вилма. Всех раненых из нее уже отправили в войсковые подвижные госпитали. Настилы убраны, только стояло несколько плоских ящиков. Их и сдвинули друг к другу, образовав пару хоть и жестких, но вполне пригодных лежаков для отдыха. Не на землю же ложиться. Меримаа принесла стопку одеял, которые свернули и положили под голову.
Майскому очень хотелось поговорить с Вилмой. И не только ему. Внутри, при взгляде на девушку, теплело. И он прекрасно теперь понимал Пашу. Она действительно необыкновенная. Красивая, очень красивая…
«Она мечта!»
«Да, – согласился Михаил, – ты прав. Она прекрасная мечта».
А Меримаа, глянув на парня, улыбнулась, прекрасно поняв чувства, что бурлят внутри Майского.
– Ложись, ухажер. Нам отдохнуть надо.
И прилегла на ящики.
«Эх, – Михаил вздохнул, – она все поняла».
«Женщины! – подумал Паша. – Рентген у них от природы».
Майский растянулся на жестком лежбище и сразу уснул.

* * *

Жуков отложил планшет, поднялся с кресла, потянулся, косясь на часы.
– Десять с половиной часов уже.
– Угу, – оторвался от монитора Маргелов. – Долго Паша там.
Сергей взял планшет, подошел к кушетке и поднес экран планшета к лицу Свешникова.
– Дышит, – сказал он, глянув на поверхность. – Интересно – как объяснить подобное состояние? Ведь по сути сознание Паши в прошлом, а тело тут. Как спит, или как будто спит, но это вовсе не сон.
– Сон – это не сон, а про не сон, что это пересон, а пересон – не сон… – процитировал Маргелов фразу из старого фильма. – Может, это типа летаргия какая-нибудь?
– Летаргия – это вообще из другой оперы, – ответил Жуков. – Это больше похоже на компьютер без операционки, один биос в работе.
– Кстати про летаргию! – неожиданно воскликнул Вася. – Я как-то читал про людей, проснувшихся после летаргического сна. Так они вдруг начинали говорить на мертвых языках или рассказывать о событиях, случившихся очень давно, практически в древности, причем очень подробно описывали эти события. Порой то, что они рассказывали, при тщательной проверке подтверждалось!
– Не факт, – хмыкнул Сергей. – Но если все-таки это правда, то получается, что сознание при определенных условиях может путешествовать по времени.
– А наш томограф создает такие условия, – подхватил мысль Вася. – Причем как-то целенаправленно. Как еще объяснишь одну и ту же дату попадания сразу у троих?
– Причины надо искать, – пожал плечами Жуков. – Может, при программировании чего накосячили. Возможно, не только при программировании.
Сергей вновь подошел к кушетке.
– Да, причины надо искать, – повторил он, беря Свешникова за руку. Приподняв ее, отпустил. – М-да… жизнь на одном биосе.
– Кстати, – вновь оторвался от чтения Маргелов, – физиология-то никуда не делась. И это проблема. Большая. Ведь первое, что я захотел, как вернулся в тело, это в туалет. А потом еще воду хлебал. Сушняк дикий, как с перепоя.
– Может, от того, что рот был открыт, – предположил Сергей, глянув на Свешникова. – У Паши тоже вон нараспашку.
Он прикрыл рот друга, но тот опять медленно приоткрылся.
– Хоть подвязывай.
– Можно и подвязать. И эту кушетку убрать. Для обычного обследования она еще ничего, а долго лежать на ней… – и Вася поежился, – я все себе отлежал.
– Может, попробовать «разбудить» Пашу, а? – спросил Жуков.
– Как? Отключить программу? А вдруг сознание в прошлом останется?
– Черт! – Сергей присел рядом с кушеткой. – Может, традиционно как-нибудь разбудить, будильником или водой плеснуть? – Жуков взял Свешникова за предплечье и потряс. – Паша… Паша, проснись!
– Оставь его. Думаю, лучше подождать. Займись пока сбором нужной инфы.

* * *

Михаил вскочил с ящиков, ничего не понимая. Еще витали перед глазами остатки непонятного сна, а в ушах больно звенело от грохота. Кто-то сильно ткнулся в бок. Это Вилма с круглыми от страха глазами вцепилась в его руку.
– Наружу, живо! – проорал Майский не своим голосом.
Они выскочили из палатки, и сразу стало ясно. Это не артобстрел, как подумалось сначала. Это налет. Под жуткий вой с неба пикировали самолеты с характерным изломом крыла. Почему характерным? Странно, но Майский никогда таких не видел, и в самолетах совсем не разбирался, однако почему-то знал – это «Юнкерс-87», он же «Штука», он же «певун» или «лаптежник».
От пикирующего штурмовика отделилась темная капля и понеслась вниз.
– Ложись! – и вновь чужой голос.
Будто сам не свой, как бы еще не проснувшись и не веря глазам, Михаил схватил девушку в охапку и бросился на землю, укрывшись за толстой и корявой березой.
«Ты долго будешь тупить? Тормоз!» Эта мысль прорвалась в голову одновременно с взрывом. «Я еле тебя добудился, дурень. Еле с телом управился, пока ты тормозил».
И только теперь Михаил наконец сообразил. Это все гость, то есть Паша управлял телом, пока собственное сознание «тормозило». Очень правильное определение, подумалось ему.
Начало покалывать руку и ногу. Отлежал, дремля на правом боку, но это не помешало приподнять голову и посмотреть вверх. Нарастающий вой вновь заставил ткнуться в прошлогоднюю прелую листву. Вилме повезло больше, она на траву упала. Михаил уже сам прижал девушку к земле. Вилму трясло. Вой падающего в пике самолета пробирал до самых костей. Хотелось вскочить и бежать от этого ужаса, но властная мысль «Лежать!» цепко держала его собственное тело.
Разрыв бомбы встал недалеко, совсем рядом. Уши заложило глухим звоном. Но он услышал, как осколки впиваются в стволы берез.
Самолетный гул стих неожиданно. Наступила непривычная тишина, даже канонады не слышно. Или он просто оглох? Рядом всхлипнула Вилма. Это значит со слухом все в порядке. Михаил поднялся и помог встать Меримаа. Девушка постоянно вздрагивала. Майский осторожно привлек ее к себе и обнял.
– Все закончилось, – прошептал он, прижимая девушку к себе.
«Кого они бомбили?»
Этот вопрос тоже возник у Михаила. Бомбы ложились дальше поляны, почти на краю рощи, и лишь последняя упала ближе к расположению санбата. Выйдя на край рощи, он посмотрел в ту сторону, где в основном падали бомбы, и невольно застонал.
– А-а-а! – Вилма упала на колени, рыдая. – Кейге сууремат морварид! – закричала она, грозя сжатыми кулаками заходящему солнцу. – Фасистид! Са олет куратты! Са олет куратты!
Немцы бомбили обоз с ранеными. Никто не уцелел. Всех разметало взрывами и побило осколками. Осколками…
«Валерий Семенович!» – вспыхнула мысль Павла.
– Валерий Семенович! – вскрикнул одновременно Михаил.
Он подхватил рыдающую девушку и как можно быстрее направился к операционной палатке.
Ворвавшись в палатку, Михаил невольно скрипнул зубами. Осколки все-таки достали до санбата.
На дощатом настиле лежала фельдшер с окровавленным лицом. Перед ней на коленях Павлов. Бледный и растерянный, он держал голову Валентины Сергеевны. Женщина хрипела, кровь пузырилась, будто кипела. Вилма отшатнулась, осела и зарыдала, закрыв лицо руками.
– Валечка… Валечка… – пробормотал хирург и поднял голову. – Миша, Валю ранило.
Голос его дрогнул. А в голове Михаила защелкали мысли. Четко. Быстро. Рана лица, обильное кровотечение, кровь попадает в дыхательные пути. Признаки асфиксии уже проявляются. Кошкина просто задохнется, спасти не успеем…
«Коникотомия, – возникло в голове, – коникотомию делай!»
Ничему уже не удивляясь, Майский метнулся к столу. На медсестру надежды нет – истерика надолго и на утешение времени нет. Скальпель, вата, бинт, канюля… где ее взять? А это что, ушная воронка? Подойдет!
Раненую на стол бы положить.
– Товарищ военвр… – вбежавший в палатку санитар словно на стену натолкнулся. Тоже растерялся.
– Нечайка, помоги переложить.
Сказано было так, что санитар вздрогнул и ошалело взглянул на Майского.
– Живо! – рявкнул Михаил. Голос его стал вновь чужим. Требовательным. Стальным. И Михаил не обижался на Пашу. На свою нерешительность надо обижаться.
Санитар помог поднять Кошкину и положить на стол. Напротив, Павлов встал. Кажется, он стал еще бледнее. Смотрит на женщину, вздрагивая и чуть клонясь влево. Придется все делать самому. Вилма еще рыдает, на санитара тоже надежды нет. Впрочем, дело для него имеется.
– Нечайка, – готовя инструмент и тампоны, сказал Майский, – срочные тяжелые на очереди есть?
– Н-нет, – запнулся санитар, глядя в глаза парню. – Всех обозом в тыл отправили. Перед бомбежкой.
– Немцы обоз и бомбили, – сообщил санитару Михаил и ввел раненой обезболивающее. – Возьми всех, кто есть, и проверь – есть ли выжившие.
Санитар выбежал из палатки, а Майский двумя пальцами, указательным и средним, нашел на гортани щитовидный хрящ, попросту говоря – кадык, и приготовил скальпель.
– Коникотомия? – спросил Павлов, будто очнувшись. – Да-да, правильно.
«Какой-то он заторможенный».
«Растерян, – ответил Михаил, – и потрясен».
Хирург тем временем не стал отбирать скальпель у Михаила, а зафиксировал правой рукой голову женщины. Левой он прикоснулся к запястью. Пора! Майский сделал короткий поперечный разрез кожи и хрящевой связки, после чего ввел в полученное отверстие стальную трубку, приложил тампон, так чтобы он не перекрывал доступ воздуха, и принялся ее фиксировать марлевыми затяжками.
Маленькая операция была проведена быстро. Дыхание фельдшера стало ровнее. Но это еще не все – кровотечение пока не остановлено и непонятно пока, какие повреждения нанес злополучный осколок.
«Не сомневайся, – подбодрил Михаила Паша, – у тебя все получится!»
Операция тяжелая. Не в плане сложности, в условиях проведения. В движениях хирурга наблюдалась некая заторможенность. Иногда Михаил бросал быстрые взгляды на Павлова. Валерий Семенович сильно сдал – стал бледнее, глаза ввалились. Стресс от ранения близкого человека сделали свое дело. А еще усталость. Сколько он уже не отдыхал? Минимум сутки. Ничего, эта операция последняя, эвакуируемся в тыл, там и отдохнет.
Пока чистили рану, стало понятно – было два осколка и дел они натворили изрядно. Множественные повреждения носоглотки, челюсти, часть зубов отсутствует. Самое скверное – это буквально порванное лицо. И с этим ничего не поделаешь, останутся страшные шрамы. Там, в будущем, это было бы решаемо, а тут… кто тут пластикой лица будет заниматься?
Рядом всхлипнули. Это Вилма встала у стола. Еще не успокоилась, пусть рядом постоит, вдруг помощь понадобится?
Кровотечение остановили, сшили несколько крупных сосудов. Павлов подсказывал глухим голосом – что надо делать, и Михаил чистил, сшивал…
Они уже заканчивали, когда вернулись санитары. По их лицам стало понятно – в обозе выживших нет.
– Товарищ военврач, что делать-то? – обратился один из них.
– Пару носилок приготовьте, – глухо ответил Павлов. – И рядом будьте. Нечайка где?
– Да тут он, – санитар махнул рукой в сторону рощи, – у соседней палатки.
Наконец операцию закончили. Гортань прочистили, лицо собрали, причем Михаил очень старался накладывать швы мельче, чтоб меньше было заметно. Голову забинтовали, после чего Кошкину аккуратно переложили на носилки и позвали санитаров.
– Все, несите сразу в тыл.
Санитары взяли носилки и вышли.
– Хорошо… – пробормотал Павлов, устало глядя на Майского. – Очень хорошо, Миша.
Он накренился и медленно вполз на операционный стол.
– Теперь меня, Миша.
– То есть… – не понял тот.
– Осколок. – И Павлов показал на одно из кровавых пятен, где угадывалось рваная дырка в халате. – Тут, под ключицей.
Вилма вновь всхлипнула, а Михаилу стало стыдно. Вдвойне.
«Так он ранен был! – потрясенно подумал Павел. – А мы считали, растерялся профессор, стыдоба-то какая!»
На забрызганном кровью халате и переднике ранение не заметно. Бледность и растерянность хирурга приняли за потрясение от авианалета и ранения коллеги.
«Не оправдание», – буркнул Паша. И Михаил был полностью с ним согласен. Однако одному с операцией не справиться. Меримаа еще всхлипывает, можно попытаться.
– Вилма, ты очень нужна. Без твоей помощи мне не справиться.
Медсестра утерла покрасневшие глаза.
– Мы все погибнем, – всхлипнула она.
– Возможно, – спокойно ответил Майский. – Но это не повод опускать руки, не так ли? Готовь инструмент.
Медсестра еще раз всхлипнула и быстро разложила рядом все по порядку – расширитель, зажимы, тампоны, пулевку. Михаил взглянул на девушку и неожиданно продекламировал:
– Мы знаем, что ныне лежит на весах и что совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет.
– Твои стихи? – спросила медсестра, взглянув на парня.
– Нет. Это Ахматова.
– Не слышала.
Паша не знал, написаны уже эти стихи или нет, но пришлись к месту, и Михаил не стал сердиться, что он вмешался.
Меримаа привычно встала, чтобы подавать требуемое и одновременно контролировать состояние оперируемого. Было непривычно видеть хирурга, который сам еще несколько минут назад делал операцию, а сейчас лежит без сознания на столе. И если бы не ранение, то работал бы дальше, спасая жизни раненых, переступая через боль и усталость. Из таких людей гвозди бы делать. Нет, не так, эти люди и есть гвозди. Такие не ржавеют. Такие не сгибаются даже перед смертью.
Эти мысли гостя придали сил, и Майский вспорол всю одежду вместе с майкой от воротника к рукаву, откинул края в стороны и поданными тампонами расчистил рану от сгустков крови. Входное раневое отверстие было маленьким и предстояло найти и удалить этот крохотный кусочек металла, а главное, чтобы не начался сепсис, вычистить рану от всех инородных тел. Михаил сделал Павлову укол обезболивающего и посмотрел на Вилму.
– Готова?
– Да, – твердо ответила девушка.
– Молодец! – похвалил ее Майский.
Операция началась. Михаил рассек ткани и начал разводить края раны. Осколок мелкий и должен был застрять неглубоко. Орудуя попеременно зажимом с тампонами и пулевкой, он искал направление раневого канала и наконец нащупал осколок. В этот момент погасла лампа над столом, и кто-то вошел в палатку. Вилма вскрикнула, уронив тампон на стол. Михаил взглянул на ее испуганное лицо, затем обернулся. Позади стоял Нечайка с карабином, наведенным на Майского. Выражение на лице санитара в полутьме было жутким.
– Немцы! – сообщил он.
– А у тебя приказ Перепелкина застрелить меня, чтобы к немцам не попал? – спокойно спросил Майский.
– Да, – подтвердил Нечайка. – И я выполню его.
– Знаю. Дай только осколок достану, рану почищу, перебинтую, и тогда стреляй.
Нечайка сделал шаг в сторону, посмотрел на оперируемого, и его глаза удивленно округлились.
– Валерий Семенович, что с вами?!
– Не ори! – разозлился Михаил. – Он ранен и без сознания. Немцы где?
– Близко немцы.
– Приготовь носилки и подсвети мне рану. – Майский видя, как санитар нерешительно мнется, рявкнул: – Живо! Фонарь в тумбе.
Нечайка достал фонарь, включил и направил на операционный стол.
– Ближе, – потребовал Михаил, – вот так. Вилма, пульс.
– Слабый.
– Держись, Валерий Семенович… – прошептал Майский, ввел пулевку в рану, зажал осколок и медленно поворачивая, потянул.
– Пульс?
Недалеко прогремела пулеметная очередь, заглушив ответ медсестры. Переспрашивать не стал, и так ясно – операцию не закончить, надо эвакуировать Павлова в тыл.
Майский схватил большой тампон и прижал его к ране. Меримаа, мгновенно все поняв, начала бинтовать грудь. После чего вместе переложили раненого хирурга на носилки. Михаил встал впереди, взялся за ручки и бросил через плечо Нечайке:
– Говори куда.
– По краю поляны, потом по тропе.
То есть к штабу, понял Михаил.
Быстрым шагом они миновали не раз перепаханную авианалетами поляну и вошли в рощу. Бой позади внезапно стих.
– Быстрей! – крикнул санитар. – Заслон сбили, сейчас здесь будут.
В подтверждение раздалось несколько выстрелов. Вскрикнул Нечайка, и носилки начали тяжелеть. Михаил обернулся – раненый санитар, валясь вперед, из последних сил старался не уронить Павлова. Быстро присев и осторожно положив ношу на землю, Майский крикнул Вилме:
– Ложись!
И вовремя. Только они рухнули на землю, как поверху прошла пулеметная очередь. Вражеский MG дал еще пару очередей и замолк.
Солнце давно зашло. Отблеск вечерней зари окрасил небо в бирюзовый цвет. На открытых местах пока еще светло, в лесу же сгущающиеся сумерки размывали даже белые березовые стволы. Три тела замерли вокруг носилок в надежде затаиться – вдруг немцы в лесную темень не полезут?
Но Майский на этот счет особо не обольщался, уже зная из подсказок гостя, что немцы обязательно прочешут лес. Уже слышны резкие команды. Стоит врагу приблизиться и их белые халаты станут видны даже в темноте. Он стал стягивать халат с себя, и Вилме шепнул, чтоб тоже сняла. С Нечайкой сложнее. Он без сознания, плюс к этому его карабин при падении съехал и оказался придавленным, а ремень оказался поверх.
Неожиданно Нечайка открыл глаза и, хрипя, тихо произнес:
– Я… не смог… выполнить приказ… но… по… – он кашлянул, что-то темное потекло из рта. Санитар пытался еще что-то сказать, но не смог. Михаил от бессилия сжал кулаки, помочь раненому он не мог. Уходили из палатки в спешке, ничего не взяв. Он повернулся к Вилме. Испуга на ее лице нет, а в глазах…
И Михаил правильно понял несказанный вопрос. Гость попытался вмешаться, но Майский подавил этот порыв.
– Я знаю, никто не сомневается в нашей победе. Германия капитулирует в начале мая 1945 года. И девятое мая, праздник Победы, выстраданный, пролитый кровью, потом и слезами, с ценой в десятки миллионов жизней нашего народа, будет самым святым днем нашей родины. Я из будущего, ребята, – тут голос Михаила немного изменился, но ни Меримаа, ни Нечайка на это внимания не обратили, – поэтому капитан Перепелкин дал тебе такой приказ, Ефим Степанович.
Нечайка улыбнулся и закрыл глаза.
«Зачем ты это сказал?»
«Так надо, Паша. Не вмешивайся, очень прошу».
– Враг не должен знать день своего конца? – удивленно спросила Вилма.
– Враг не должен получить тех знаний, что имеются тут. – И Михаил показал на свою голову, затем потянулся к карабину. Ухватившись за антабку, он потянул ремень чуть в сторону, чтобы снять его с санитара, а потом на себя.
– Что ты задумал? – тревожно спросила девушка. То же самое возникло в голове. Павел, загнанный волей хозяина вглубь, отчаянно пытался вмешаться, предчувствуя недоброе.
– Отвлечь немцев хочу, – ответил Майский, оттягивая затвор. – Три патрона. Негусто… Вилма. Я хочу попросить тебя позаботиться о профессоре.
– Миша…
– Не спорь, – прервал ее Михаил, – времени нет. Я отвлеку немцев. Уведу их в сторону, а ты… а ты не плачь.
Слез в темноте не видно, но он чувствовал – девушка плачет. Однако пора – недалеко хрустнула ветка, немцы уже рядом. Михаил быстро метнулся вправо, пробежал метров десять – и был обнаружен. Хлопнули выстрелы, но он успел броситься на землю и быстро проползти несколько метров. По раздающимся командам Майский понял, немцы повернули в его сторону. Он вновь вскочил и побежал. И вместе с первым выстрелом по нему сам выпалил из карабина в сторону врага. Пусть опасаются, злее преследовать будут, а там, как он уведет их подальше, приказ капитана Перепелкина выполнится сам собой. Вновь по-пластунски как можно быстрее, затем вскочить, карабин уже готов стрелять…
В него стреляли почти в упор. Два силуэта оказались почти рядом и тут же две вспышки. Две пули. Судорожный выстрел в ответ и бесконечный полет в темноту. Угасающее сознание отмечает вспыхнувшую стрельбу и громкое «Ура». Помощь пришла…

Глава 7 

Сначала вернулась боль. Сильная. Грудь скрутило так, что даже стон вышел безмолвным. Потом стало слышно канонаду. Грохотало очень близко. Неужели поверили сведениям? Поверили и погнали немцев? Боль пульсировала и мешала думать. Что случилось вообще? В меня попали… в нас попали!
«Миша? Миша, ответь!»
– Миша-а-а! – прохрипел Павел и попытался встать, но, немного приподнявшись, рухнул обратно. Ничего не слушалось. Тело, руки, ноги – все как чужое, а Миша молчит. Почему он молчит? – Миша!
Паша вдруг почувствовал, как его схватили чьи-то руки. Кто-то бережно поднял его и понес. Ему что-то говорили, успокаивали, но все слова вязли в сознании, и смысл их терялся. Глаза слезились и ничего рассмотреть он не мог. Внезапно пелена с сознания слетела, стало легче дышать, звуки стали четче. К рукам вернулась чувствительность. Паша сразу потер глаза и осмотрелся. Маленькая комнатка, белая с разводами кафельная плитка, раковина умывальника, унитаз…
– Где я?
– Ну слава богу, очнулся! – радостно выдохнули рядом. – Ты в туалете, Паш. В нашей лаборатории.
«В туалете…» – подумал Свешников и сразу ощутил позыв.
– Ты как, сам управишься? – спросил Сергей. – А то мы поможем.
– Сам, – буркнул Паша.
Друзья вышли и закрыли дверь…
Где-то вновь загрохотало. Раскатисто. Да это же гроза! А поначалу этот грохот Павел принял за канонаду. А как же…
Свешников навис над умывальником, смотря в одну точку. На душе тяжело. Обида душила. Не смог. Не сумел. Не уберег такого человека! А Павлов? А Вилма? Их спасли? Они выжили? Глаза защипало, и Паша заплакал…
Вспышка близкого разряда осветила лабораторию. Освещение чуть моргнуло, пискнул бесперебойник, оповещая о секундном пропадании питающей сети, а на основном блоке их детища загорелся красный светодиод. Маргелов с Жуковым переглянулись.
– Ну б… – в последний момент Сергей сдержался, чтоб не выматериться.
– Бараны мы, – поддержал его Вася. – Тупые!
– Ага, тупее некуда. Все предусмотрели. Мощную защиту поставили, на комп бесперебойник круче некуда, а сам аппарат…
Сергей присел перед блоком, выключил и включил, и облегченно выдохнул – блок управления датчиками работал.
– А что бы было, если Паша еще был там? – прошептал Вася, косясь на дверь туалета.
– Ничего хорошего, думаю, – так же шепотом ответил Жуков. – Если я правильно понял процесс переноса, то тот канал, что его обеспечивает, должен поддерживаться постоянно. А если канал исчезнет, то…
– То обратного переноса не будет, – подхватил Вася. – А мы живой труп получим. Твой, мой или Пашин.
По спинам обоих пробежал холодок. Они вновь посмотрели на дверь туалета.
– Что-то долго он там.
Сергей подошел к двери, собираясь окликнуть друга, остановился, прислушался, после чего рванул дверь и вбежал внутрь…
– Простите меня, мужики, – дрожащим голосом проговорил Паша. – Нервы не выдержали.
– Не надо, Паш, мы все понимаем.
Свешникова друзья усадили в кресло, укрыли и сунули в руки кружку с горячим чаем. А поначалу чуть ли не силой в него влили сто грамм водки. Теперь оба друга терпеливо ждали, когда Павел успокоится и все расскажет.
– Ты пей чай и овсянники бери, – и Жуков подвинул коробку с овсяным печеньем поближе. – Первый голод утолишь, потом нормально поедим.
– Хорошо… – как-то отстраненно ответил Свешников.
– Нам надо сделать перерыв, – сказал Сергей.
– Что? – вздрогнул Паша.
– Перерыв в выходах надо сделать, говорю.
Свешников удивленно заморгал.
– Понимаешь, Паш, – начал объяснять Жуков, – как выяснилось, мы тут здорово лопухнулись с защитой. Разряд молнии просадил сеть, бесперебойник на копме отработал отлично, а питание аппарата отрубилось. Хорошо, что ты уже тут был, а если еще там?
Свешников вздрогнул. Явно представляя – что бы случилось.
– Вот именно! – кивнул Сергей. – Надо нам защиту и на аппарат поставить.
– И кушетку заменить на более удобную, – добавил Вася. – В идеале матрас водяной или воздушный. А то пролежни появятся…
Паша задумался.
– Я тут, когда вас ждал, – наконец сказал он, – прикидывал всякое. Программу можно было еще до первого запуска упростить, но в свете открывшихся возможностей аппарата, программу управления потянет даже дешевый ноут, а бесперебойник можно включить в защиту аппарата.
– Надо прикинуть, сколько протянет бесперебойник при отсутствии напряжения в сети, – сказал Сергей. – Хорошо бы бензогенератор заиметь.
– И где его поставить? – хмыкнул Вася.
– Придумаем. В идеале аппарат надо переносить. А ну как закончим, нас отсюда турнут?
– Вполне возможно, – согласился Паша. – Только куда переносить?
– Придумаем что-нибудь, – пожал плечами Жуков. – А сейчас давайте по домам. На завтра две задачи – сборка второго аппарата и поиск несоответствия сборки в этом.
– Я задержусь, ребят. Мне с утра в поликлинику. Анализы сдать.
– А, да! – вспомнил Жуков. – Виктор Михайлович говорил.
Друзья отключили приборы, вышли и заперли обе двери.

* * *

Свешников откинулся на спинку стула и устало потер лицо. Символы на мониторе уже прыгали в глазах. Он проверил программу уже три раза, тщательно сверяясь со своими записями. Где же происходит сбой, что заставляет аппарат работать на перенос? Ответа пока не было.
Друзья тоже кряхтели, поверяя аппарат. Вооруженные тестерами, они прозванивали жгуты проводов и разводку датчиков.
– С шинами все в порядке, – буркнул Сергей. – Два раза прозвонил.
– С датчиками тоже, – отозвался Вася, – но проверил только раз. Тут на схеме я немного скосил, когда зарисовывал, но вроде все правильно.
– Вроде? – прищурился Сергей.
– Ну да… – пожал плечами Маргелов.
Свешников посмотрел на друзей, хмыкнул, поднялся и направился в угол лаборатории, где на столе беспорядочно лежали справочники и тетради. Там же лежали распечатанные сведения о движениях немецких войск и прочие данные. Просто так было удобнее. И читать, и запоминать.
– Где-то тут наши первичные записи лежат, – пробормотал Паша, разгребая завал, откладывая скрепленные листы и просматривая тетради. – Ага, вот мои записи, а это ваши.
Свешников передал тетради друзьям и, просматривая свою, присел перед монитором.
– Вроде то же самое… – пробормотал он. – О!
– Что?
– Коэффициенты выставлены не те. Смотри. – И Паша ткнул в тетрадь, затем показал на монитор. – И сравни с этими.
– Двадцать девять девятнадцать пятьдесят три… – прочитал Сергей.
– А тут? – Свешников показал на группу цифр в программе. – Другие. Как же это я так?
– Еп! – ругнулся Вася. – Нашел!
Друзья обернулись к нему.
– Ошибка в расположении датчиков, – пояснил Маргелов. – Последовательность в подключении не та.
– Два несоответствия имеются, – сказал Паша. – Серег, ты сверь разводку шин, а ну тоже ошибся.
– Думаешь?
– Как говорится – Бог троицу любит. Ты вполне мог при перезарисовке ошибиться.
Жуков начал сравнивать записи, но скоро плюнул и, взяв тестер, начал прозванивать контакты, сверяясь с первичными записями. Вскоре хмыкнул.
– Ну?
– Гну, – ответил Жуков. – Мы все залетчики. Смотри – последовательность включения шин другая. Но! – Сергей поднял палец. – Если бы аппарат работал, как задумано, то разницы, как включены шины, нет. Однако разница может и влиять вкупе с другим расположением датчиков и иной работой программы.
Жуков вопросительно посмотрел на Свешникова.
– Вполне возможно, – согласился тот.
– Проверим? – предложил Маргелов.
– Обязательно! Но! – Сергей вновь наставительно поднял палец. – Скопируем управляющую программу на мой ноут, монитор подключим к нему вторым экраном. По нему проконтролируем работу проги. Бесперебойник включим в цепь питания аппарата. Гроза вроде закончилась, но побережемся. Далее – исправляем одну из «ошибок» и проверяем работу. Если переноса не будет, то это и есть ошибка.
– Согласен, – кивнул Паша. – Если перенос будет, то пока кто-то в прошлом, остальные собирают дубликат. А то время нас поджимает, скоро отчитываться.
Со стола убрали все лишнее. С компа на ноутбук скопировали управляющую программу, подключили аппарат к ноутбуку. Пришлось повозиться, но справились. Всю коммутацию свели в общий жгут и закрепили скотчем, чтобы нечаянно не задеть. На экране ноута окно программы, на мониторе Павел вывел окно для контроля параметров. Первый тестовый запуск показал – ноут вполне справляется.
Кушетку убрали, вместо нее поставили кресло, разобрав его и расположив сиденье и спинку горизонтально. Зафиксировали все саморезами для крепости. Дополнительно постелили пару имеющихся пледов.
– Ну, хоть как-то, – довольно хмыкнул Жуков, разглядывая результат.
– Все одно спину отлежишь. – И Маргелов поежился, видимо вспоминая свое возвращение.
– Не идеал, – согласился Сергей, – но лежать удобней, чем на том бревне. На кушетке долго не выдержишь, а для снимков вполне подойдет.
– Кардиограф нам бы не помешал, – неожиданно произнес Свешников.
– По ритму сердца состояние контролировать? – догадался Сергей. – Не помешал бы.
– Зачем кардиограф? – не понял Вася.
– После операций я… то есть Миша, устал, и Валерий Семенович отправил нас отдыхать. На пару часов. Так я, то есть Миша, уснул. И я видел сон. В чужом теле! Сам сон не помню, только часть. Я слышал, как ты, Серег, меня пытался разбудить. Потом, уже просыпаясь, слышал, как Вася посоветовал подождать.
Друзья удивленно переглянулись.
– Сон во сне, – произнес Маргелов потрясенно. – С ума сойти!
– Это значит – имеется не просто связь, а двухсторонняя связь. Блин, как подобное объяснить? Сознание в прошлом, видит чужие сны, а тело слышит, что рядом говорят?
– Думаю, только в определенном состоянии, – сказал Свешников. – В какой-то части сна, например. Кстати, спасибо.
– За что?
– Ты меня разбудил. Миша же еще спал, и мне пришлось бороться с сонным телом. А еще тащить Вилму наружу. Авианалет был на обоз, бомбы падали больше на опушке, но осколки долетали до палаток. Только сейчас вспомнил – пробегая мимо, видел много прорех от осколков в той палатке, где отдыхал. Любой из них мог попасть в нас…
Паша тяжело вздохнул. Лицо его вновь стало грустным.
– Что было – то было. Надо делом заняться. Думай о нем, Паша.
– Постараюсь, – вновь вздохнул Свешников. – А кардиограф нам бы не помешал.
– Отца попрошу, – сказал Жуков. – Поможет. Вася, кидаем жребий – кто из нас пойдет в прошлое. Паша исключается, – добавил он, на вскинувшегося Свешникова. – Ты только оттуда.

* * *

В чем сила, брат? Эта мысль удивляла. Откуда она? Какой брат? Братьев Антон не имел, был единственным ребенком в семье. Почему эта мысль терзает сознание уже целый час? Впрочем, кроме странного вопроса мучений добавляли голод и жажда. Если голод иногда отступал из-за боли в раненой руке, то жажда мучила постоянно.
В чем же сила, брат? В правде! Странно звучит, но признать – логично. Вся сила в правде. Не поспоришь. Но чертова жажда…
Вчера остатки батальона вышли к хутору. Его хозяин, древний дед, долго ворчал на незваных гостей, но отдохнуть и привести себя в относительный порядок дал. Вот с продуктами не помог. Единственно, расщедрился вяленой рыбой. Каждому досталось по пять рыбешек. Хоть она была не особо соленой, однако пить после нее все равно хотелось. И от голода не спасло, только усугубило. Набранная на хуторе вода быстро закончилась, теперь из-за жары и жажды страдали все, особенно имеющие ранения. Как назло, на пути ни речки, ни маленького ручья не попадалось.
Странно, но было страшно. Вроде бы уже отбоялся свое. Еще в первый налет, когда немецкий пикировщик, казалось, падал прямо на него. С жутким воем, пробирающим до самых печенок. И близкие взрывы бомб вколачивали этот страх в мечущееся сознание, и земля с каждым ударом подбрасывала ее вверх, а в голове гудел колокол. Тогда уже думал – ничего страшнее авианалета нет. Думал…
Под шквальным огнем в атаку подняться, повести за собой, показывая пример, как комиссар, как коммунист, наконец! Лишь одно это помогло обуздать свой страх. А потом… а потом он увидел смерть. Нет, не так – Смерть. На его глазах бойца буквально разорвало на части. И паническая мысль – вдруг и меня так же… ноги предательски ослабли…
Удалось побороть, подавить и загнать этот страх вглубь. Никуда он не делся. Не избавиться от него. Может поэтому опять страшно? Может, именно в этом ответ на вопрос – в чем сила? В способности побороть свой страх. И вновь этот страх. Как с ним бороться? Вся сила воли уходит на то, чтобы держать его в глубине. И что-то еще… чужое, тоже странное. Мысли эти, мешающие внимательно следить за обстановкой, за разговорами бойцов, за тропой, которая то есть, то ее нет…
Шли в основном через лес, на восток, к грохочущей канонаде. Там свои, там еда, там отдых, а главное уверенность во всем.
Чертов лес… так трудно идти…
Иванцов не представлял, что леса может быть так много. Ни дороги, ни маленькой тропки. Коренной москвич в настоящем лесу-то ни разу не был. Парки и скверы Москвы не идут ни в какое сравнение с этой чащей. По рассказам друзей, бывавших в Сибири, тайга это вообще что-то непроходимое. Тут явно не сибирская тайга, но и не парк в Сокольниках. Сухие упавшие ветки, прошлогодняя листва, поваленные ветром деревья, густой подлесок – все это затрудняло проход. Но деваться некуда. Иногда они выходили к малозаметным тропкам, но эти тропы были проложены не людьми. Боец Бесхребетный пояснил – по этим тропам ходит зверье. Даже двигаясь по ним, надо внимательно следить за тем, куда наступаешь. Выворотни, ямки, норы, все это, по словам Бесхребетного, представляло опасность. Можно повредить ноги, а ноги всегда важны в лесу, особенно в их положении.
Двигались цепочкой. Первыми шли бойцы из их батальона. Семь человек «тропили» путь, за ними шли трое легкораненых. Перед Иванцовым двигался боец Ушаков. Он вместе с Бесхребетным прибился к группе, возглавляемой комиссаром, два дня назад. За двое суток произошло многое, и Иванцов постоянно следил за этими бойцами, по документам из соседнего полка. Два разных человека. Если Ушаков был общительным, грамотным, а главное комсомольцем, да еще комсоргом роты, то Бесхребетный являлся полной противоположностью. Постоянно угрюм. Беспартийный. Мало разговаривал, на вопросы отвечал односложно. Иногда начинал бурчать что-то под нос. Но несмотря ни на что, свое дело знал, а главное хорошо ориентировался и умел ходить по лесу. Охотник, – кратко пояснил он. На что Ушаков только усмехнулся. Иванцов давно заметил – комсорг поглядывал на Бесхребетного неприязненно. Ясно, что отношения между двумя бойцами не очень.
Впереди раздался треск – кто-то из впереди идущих опять наступил на сухую ветку. Позади раздраженно забурчал Бесхребетный. Нелюдимость начала раздражать, но в этот раз он был прав, можно и внимательнее быть. Красноармейцы старались не шуметь, но какое там. Идущий позади Бесхребетный вообще никаких звуков при движении не издавал – ни шелеста листвы, ни хрустящих звуков. Как это возможно, Иванцов не представлял. Может, и вышло бы и у него идти тихо. Не мешала бы жажда, не терзал бы голод. Боль вот в плече поутихла, лишь немного отдавалось дерганьем при каждом шаге. Воды бы из колодца, чистой, холодной, а потом…
Что говорить – усталость, голод и жажда потихоньку делали свое дело. Моральный дух падал. И часто слышались недоуменные разговоры – где же наша непобедимая и легендарная? Почему до сих пор нет сокрушающего удара по врагу? Возникали и пораженческие разговоры, кои с молчаливого одобрения комиссара сразу пресекались комсоргом Ушаковым. Он единственный, кто подбадривал товарищей на всем пути. В противоположность ему ворчал всегда нелюдимый боец Бесхребетный.
– Брось нести глупости! – раздраженно рявкнул Ушаков. В очередной раз.
– Глупо было стрелять последними патронами по вражеской колонне…
В том бою они потеряли убитыми одиннадцать человек, пятеро получили тяжелые ранения и четверо легкие, включая комиссара. Остатки батальона враз уменьшилась наполовину. Потери врага, если оценивать объективно, были несоразмерны. Интересно, откуда такие мысли про объективность?.. Немцы долго преследовали отходящий отряд. И только благодаря бойцу Бесхребетному удалось оторваться от погони. А тяжелораненые умерли. Ни лекарств, ни бинтов. Стоило ли начинать тот бой, или не стоило, теперь на ходу пояснял Бесхребетный:
– Патронов бы побольше, гранат, да пулеметов пару, тогда стоило. А у нас чего? По пять патронов на винтовку, и все. А гонору на дивизию. Вот и результат…
– Несознательные разговоры ведешь, – процедил Ушаков, оборачиваясь. – По-твоему, пусть враг нашу землю топчет? Ведь так, товарищ батальонный комиссар?
– Да. Но боец Бесхребетный тоже дело говорит, – сказал Иванцов и вдруг понял, что собирался произнести совсем другое.
– Хм… – смутился комсорг. – Все равно несознательно утверждать, что уничтожать врага при любых обстоятельствах плохо.
«Он идиот?» – всплыло в голове, и Иванцов очень удивился, хотя понимал – Ушаков тут не совсем прав. Однако откуда такие мысли возникают?
– Сознательный-несознательный, – ворчал Бесхребетный, – я более твоего в воинском деле разумею. Чай, третий год служу. С умом воевать надо. С умом! А ты лишь на собраниях баять горазд.
– Именно поэтому ты не командир до сих пор? Мало того, не сознательный, так еще врагу сочувствующий.
– Ты говори, да не заговаривайся! – зло ответил Бесхребетный.
Ушаков тем временем отпустил ветку, которую придержал, проходя куст, и она хлестко ударила Иванцова. Аккурат в раненое плечо. Комиссар вскрикнул от вспыхнувшей боли, ноги подогнулись, и он повалился назад.
Еще падая Иванцов ощутил, как его подхватили и, придерживая, мягко опустили правее тропы. Слева оказался трухлявый пень. Выходит, за малым об него не ударился? Позади был лишь Бесхребетный, так это он, значит, не дал упасть.
– Говорил же! – буркнул тот. – Голова твоя пустая.
– Товарищ батальонный комиссар! – Ушаков оказался рядом, оттолкнув Бесхребетного. – Простите, я не нарочно.
– Да ничего, – прохрипел Иванцов в ответ. – Я б тоже сплоховал.
По лицам собравшихся вокруг бойцов читалось то же самое. Веток никто не придерживал, как ни напоминал об этом Бесхребетный.
– Больно? Давайте посмотрю. – И Ушаков потянул узел.
В плечо стрельнуло такой болью, что сознание померкло.
«Вот даун!» – промелькнула злая мысль через боль. Кто это сказал, Иванцов не понял. И кто такой даун?
– Отойди, – буркнул Бесхребетный. Даже хлопнул по руке комсорга, пресекая новую попытку развязать узел. – Не снимают так, тютя! Нежно надо, нежно.
Ушаков ничего не сказал, лишь зыркнул зло.
А боец осмотрел бинт, вздохнул и произнес:
– Узел затянут, – при этом на Ушакова взглянул с укором, – придется повозиться. Привал, товарищи.
Никто с места не двинулся, а лицо комсорга стало пунцовым. Явно читалось – чего раскомандовался? Иванцов посмотрел на лица других красноармейцев. Да-а-а, похоже, никто Бесхребетному не доверяет. Плохо. А вроде недавно отношения были другими.
– Привал, товарищи, – прохрипел Антон. – Снимай бинт, боец.
Распутав узел, Бесхребетный осторожно размотал повязку. Тампон сразу снимать не стал. Он снял свой сидор, распутал узел и достал фляжку. Взболтнул – внутри всплеснулось. Все уставились на него и невольно сглотнули – свои фляжки были пусты, воду выпили давно. Тем временем боец снял крышку и тонкой струйкой намочил тампон. Затем протянул фляжку Иванцову.
– Выпейте, товарищ батальонный комиссар.
Пока Иванцов допивал те капли, что остались, Бесхребетный, осторожно отвел тампон от раны, взглянул на нее и нахмурился. Комиссару не видно – прилетело со стороны спины слева.
– Что там? – хрипло спросил Антон. – Болит…
– Если болит, значит заживает. Перебинтовать бы.
Бесхребетный явно врал. Антону это стало ясно сразу. Назло, или не хочет расстраивать? Зря. Правду надо говорить. Всегда надо говорить правду. Ведь вся сила в ней. Странно. Каким-то не своим, а чужим чувством Иванцов понимал, что его легкое ранение перетекло в тяжелое.
– Опиши мне рану, – неожиданно для себя сказал Антон. – Только правду, что там у меня?
– Гной течет, товарищ батальонный комиссар.
– Стоп, давай без чинов. Просто рассказывай, что видишь.
– Кожа местами белая, местами цветом как земля, – начал тихо говорить боец. – Края сначала темно-красные, потом черные. Много гноя течет.
Бесхребетный говорил тихо намеренно, чтобы не слышали другие бойцы. Антон это сразу понял. Значит, что – сепсис? Иванцов читал как-то медицинский справочник от скуки и о заражении крови знал. Вот откуда ему известны симптомы? А что там с симптомами? Недомогание? Так сколько верст отмахали, да по лесу-то! Тошнота? Не тошнит вроде. Язык сухой. Ну так жара и не пил давно. О тех каплях, что были во фляжке, можно не упоминать. Понос? Иванцов удивленно хмыкнул – с чего? Ел давно, так что нечем. Температура? Вроде имеется, но какая?
– Я тут по пути ветлу видел, – сказал боец, – и лопух вроде.
– Зачем лопух и что за ветла? – влез постоянно прислушивающийся к разговору Ушаков.
– Ветла – это ива, – ответил Бесхребетный. – Настой из коры жар сбивает. А корни лопуха есть можно. Как морковку, только вкус не ахти. Жаль, полян не попалось, можно было иван-чая набрать. Его листья как чай заваривать можно, а корни есть, вкус как у капусты. И липы в этом лесу нет.
– А у липы-то что? Тоже корни съедобные? – съязвил комсорг.
Бойцы вокруг засмеялись.
– Из коры липы не только мочало выходит, – наставительно сказал Бесхребетный, – часть ее вполне съедобна. Не то что сосновая. Эту лучше поджаривать.
Иванцов откровенно наслаждался очумелым видом бойцов.
И тут он смутился. Все сказанное Бесхребетным было знакомо, даже больше, Антон знал – это основы выживания в лесу. Откуда, если он и леса-то не видел? Странно. И про съедобную древесину он, оказывается, знает, и про лопух с осокой…
Накатила боль, блокируя всякие мысли, в глазах потемнело.
– Товарищ батальонный комиссар, – встревожился боец, – что с вами?
– Больно.
– Надо боль чем-то унять… – пробормотал Бесхребетный. – И перебинтовать.
И вновь на лице бойца озабоченность. Вид раны ему определенно не нравится. Антон сам понимал – без квалифицированной медицинской помощи в ближайшее время сепсис разовьется и начнется обратный отчет последних дней жизни. Даже не дней – часов. Но где взять лекарства? Вновь накатил страх. Потребовалось усилие, чтоб он не отразился внешне. Тем временем боец выбрал наиболее чистую часть бинта, оторвал и прикрыл рану. Остальное скомкал.
– Постарайтесь не шевелиться, товарищ батальонный комиссар, – сказал Бесхребетный, – хорошо бы мха найти иль еще какой травки.
Иванцова «травка» почему-то развеселила.
– Мох тоже можно есть? – ехидно спросил Ушаков.
– Можно, если очень хочется, – невозмутимо ответил Бесхребетный. – Беременные бабы вон и известь с глиной, случается, едят. Все углы с печей сгрызают.
Бойцы рассмеялись, некоторые, вспомнили случаи со своими женами. А вот Ушаков покраснел. Ясное дело, не женатый.
– Мох может дезинфицировать рану, – неожиданно для себя сказал Иванцов.
– Правильно! – удивился Бесхребетный. – Его вместо ваты в тампон кладут.
Он поднял винтовку и положил ее рядом с комиссаром.
– Вот пусть у вас побудет. С мосинкой в лесу ходить неудобно, а надо быстро, – боец кивнул в сторону. – Я схожу вон туда и гляну – там ложбина, и должен быть родник. Заодно разведаю – что и как.
– Действуй, – кивнул Иванцов.
Бесхребетный поднялся, скинул свой вещмешок, положив его рядом с винтовкой, прошел мимо куста орешника и… будто растворился в зелени. Ушаков вскочил, кинулся к орешнику и остановился, словно наткнулся на препятствие. Он растерянно осмотрел чащу и повернулся.
– Вот лешак! – потрясенно произнес он. – Пропал…
На лицах бойцов было написано то же самое.
– Как он это делает? – спросил боец Самаркин.
– Охотник, – пояснил Иванцов. Его почему-то не очень удивило то, как ушел в лес Бесхребетный. Где-то в глубине сознания витала мысль, что и он так может. Мог бы…
– Подозрительно… – пробормотал Ушаков, отвлекая комиссара от своих мыслей.
– Что? – спросил Антон.
– Эти умения у бойца Бесхребетного. И то, что он бурчал по дороге.
– Насчет умений мне ясно, – сказал Иванцов, – так все опытные охотники умеют, иначе без добычи останутся. А что он там бурчал?
– Я слышал, что он бурчал! – заявил комсорг. – Он думал – никто не слышал, а я все слышал. И вчера, и сегодня. Он говорил – просрали, так и говорил – просрали нападение врага. Значит, он сомневался в товарище Сталине. Он сомневался в мощи нашей Рабоче-крестьянской Красной Армии. А это говорит только об одном – он враг!
– Но-но, товарищ боец! – нахмурился Иванцов. – Такие заявления преждевременны, даже больше – вредны! Нашим положением все недовольны. Голод, усталость и неизвестность – вот причина таких разговоров.
– Так точно, товарищ батальонный комиссар! – голос Ушакова зазвенел. – Все разговоры про наше трудное положение надо прекратить! Мы бойцы Рабоче-крестьянской Красной Армии, должны… нет, не должны, а обязаны стойко переносить трудности… – тут комсорг сбился, но тут же нашелся: – И временные лишения. Не сегодня-завтра Красная Армия нанесет сокрушающий удар. Выбьет врага с советской земли, а немецкие рабочие возьмут оружие и вместе с нашей армией свергнут гнет Гитлера и всех марионеток империалистов.
– Вот это правильно, – кивнул Иванцов.
А в голове закружились мысли, которые испугали Антона. Удар, которого так ждут, случится нескоро. Только в начале декабря Красная Армия нанесет немцам сокрушающий удар. И этих ударов еще будет много, но… дальнейшая мысль вообще ввергла Иванцова в состояние паники. Откуда они вообще? Причем в правдивости того, что будет, сомнений не было. И это пугало больше всего. С большим трудом подавив порывы панического страха, комиссар вытер выступившую испарину на лице и осмотрелся. Похоже, никто на его мимику особого внимания не обратил, приняв за очередной приступ боли.
– Я хотел бы еще сказать про бойца Бесхребетного, товарищ батальонный комиссар, – сказал Ушаков громко, – и хочу, чтоб это слышали все бойцы. Он сын кулака. Мне об этом наш политрук говорил.
Эта новость удивила всех. Однако в глубине сознания Антона появилась мысль: «Ну и что?» Как что? Это многое меняет. Уже доверять бойцу никак нельзя. «Уверен?» Вновь потребовалось усилие, чтобы подавить эти странные мысли. Что же со мной происходит? – думал Иванцов.
– Вы понимаете, что это значит? – тем временем продолжал Ушаков. – Сын врага народа – раз, умеет по лесу ходить – два, ведет пораженческие разговоры – три. Да еще ушел один, причем так, что никто не увидел, куда именно.
– Думаешь, к немцам побежал? – спросил боец Самаркин.
– Именно! – кивнул комсорг.
– Так, стоп! – неожиданно для себя вмешался Иванцов. – Если бы боец Бесхребетный намеревался сдать нас врагу, то не стал бы уводить нас вглубь леса – это раз. Ушел он на разведку, оставив свою винтовку тут – это два. То, что он сын кулака… – Антон на мгновение задумался, одна мысль не давала покоя, – еще товарищ Сталин говорил – дети за родителей не отвечают.
– Ну… – смутился Ушаков, – возможно, патронов нет. Разрешите, товарищ батальонный комиссар?
После утвердительного кивка Иванцова комсорг взял винтовку и сдвинул затвор.
– Полный магазин, – удивился Ушаков. – Но это ничего не меняет.
– Зря его отпустили одного, – сказал боец Бабенко.
– И что теперь делать?
Бойцы заговорили разом. Каждый предлагал свой вариант дальнейших действий. Начался спор. Иванцов морщился. У него было решение, но было и сомнение. Правильно ли именно так поступить? В первый раз в жизни он сомневался. Раньше все принятые решения казались правильными, и сомнений не было, а тут…
– И чего так орем?
Все бойцы разом замолчали и оторопело уставились на Бесхребетного. Когда и как подошел – никто не заметил. А он стоял и смотрел на всех с укором.
– На весь лес орете, – буркнул он недовольным голосом. – Руками машете – издалека видать и слыхать. Охранения нет, подходи и бери всех тепленькими.
Отповедь смутила всех, лишь Ушаков стал пунцовым, а Иванцову стало немного стыдно. Как командир, он должен был организовать охранение, пусть даже в глухом лесу, где появление врага маловероятно. Внутри что-то хмыкнуло, и появилась мысль – даже разовое отступление от устава ведет к гибели как солдата, так и всего подразделения. Боль помешала сообразить, что же в этом неправильного?
Тем временем Бесхребетный положил несколько веточек и пучок травы с мелкими листьями и желтыми цветочками на свой сидор и принялся разворачивать бинт. Он был чист и влажен. Но взгляды всех приковала запотевшая фляга, висевшая на ремне.
– Там в ложбине родник, – пояснил боец, развешивая марлю на ветке орешника. – Ручей на юг течет. Бинт вот стирнул. – Он заметил, как бойцы смотрят на флягу. – Воды в фляге на всех мало, а родник недалеко. Метров двести, не больше.
Бойцы подобрались, но пока с места не сдвинулись, ожидая, что скажет комиссар. При этом каждый взялся за фляги. Но Иванцов ничего не сказал, пристально следя за Бесхребетным.
– Это ветки ивы, – сказал Самаркин и протянул руку, щупая травяной пучок. – А это что за трава?
– Зверобой, трава лекарственная, – пояснил боец, поднимая траву. – Настой бы приготовить, да не на чем, и времени нет. Тампоном приложу.
Бесхребетный достал ложку и перочинный нож. Ложку он положил на сидор, отщелкнул лезвие ножа и, орудуя им, снял кору с принесенных веток ивы. Затем с внутренней стороны коры лезвием наскреб лубяных волокон и стряхнул их в ложку. Бойцы во все глаза следили за действиями охотника, а он протянул ложку Иванцову и приготовил флягу.
– Проглотите это, товарищ батальонный комиссар.
Иванцов положил кашицу в рот и невольно сморщился – горько было жуть.
– Пейте. – В руках оказалась фляга, и Антон с наслаждением наполнил рот живительной влагой.
Тем временем Бесхребетный обернулся и потрогал висевший на ветке бинт.
– Ладно, почти сухой, – и он начал сворачивать пучок зверобоя в плотный комок, после чего обернул бинтом и наложил его на рану.
– Потерпите, товарищ батальонный комиссар. – И начал накладывать повязку. Причем делал это уверенно. Удивительно, но Иванцову сразу стало легче, даже рану дергать перестало.
– Почему ты к нам с другой стороны вышел? – спросил Антон. Незаметное появление бойца не особо удивило Иванцова. А вопрос так и вертелся в голове с момента появления Бесхребетного во время спора.
– Я окрест прошел, товарищ батальонный комиссар.
– И что?
– Наследили мы изрядно, – вздохнул боец. – Нас даже полный олух найдет.
– Кто нас в глубоком лесу будет искать? – усмехнулся Ушаков. – Нет тут никого.
– Не совсем… – буркнул Бесхребетный, осторожно закрепляя узел на повязке. Все насторожились. – Еще у родника я почуял запах. Мясом жареным пахнет. Я так понимаю, хутор ниже по ручью. Видать недалече, но разведывать без оружия не рискнул.
Бойцы переглянулись, невольно сглатывая.
– Уверен? – спросил Иванцов, усаживаясь удобнее и потирая отлежанный бок.
– Да. Запах я и сейчас чую. Ветер на нас дует.
Все вокруг начали принюхиваться.
– Ничего не чую, – сказал Ушаков за всех.
– Курить меньше надо, – усмехнулся Бесхребетный. – Тогда и нюх острее будет. Ну, кто со мной к хутору пойдет?
Все переглянулись.
– А чего не всем идти? – спросил Самаркин.
– А если там немцы? – вопросом на вопрос ответил боец. И нахмурился под взглядами всех. – Чего вы так на меня смотрите? Хотите, сами разведайте, – буркнул Бесхребетный, отворачиваясь.
– Пойдет Ушаков, Яхнин, Хабаров, Тесов и Куприн, – распорядился Иванцов. – Ушаков старший. Проверить селение – есть ли немцы. Задача ясна?
– Ясно, товарищ батальонный комиссар! – вытянулся комсорг, посветлев лицом.
– Действуйте.
Бойцы цепочкой ушли в чащу, а комиссар повернулся к Самаркину:
– Боец Самаркин, выставить охранение, по два бойца, – Иванцов показал за спину и в сторону, куда ушли бойцы, – там и там.
– Есть! – вскочил боец. – Только…
И он красноречиво посмотрел на флягу. Бесхребетный молча протянул ее Самаркину.
– На всех подели.
– Ну, боец Бесхребетный, – сказал комиссар, когда Самаркин увел оставшихся бойцов, – рассказывай, как докатился до жизни такой.

Глава 8 

Антон слушал Бесхребетного, прикрыв глаза. Рассказ, надо сказать, не впечатлял – рядовая история, если судить по опыту прошлых лет. Крепкая крестьянская семья, большое хозяйство, земля, сколько смогли осилить. Помогали соседям, принимали помощь сами, жили с ними в согласии, как испокон веков принято. Старший брат успел повоевать в гражданскую, под началом самого Буденного, а отец с дедом в отряде самообороны. Как советская власть укрепилась, стали жить да добра наживать. Богатства не нажили, но и не бедствовали. На работы никого не нанимали, все своим трудом, спозаранку и дотемна. А как иначе управиться с большим хозяйством?
В неурожайные годы помогла мудрость деда. По только ему известным приметам дед Панкрат советовал сажать рожь, вместо пшеницы, да репу с картофелем. И соседей этим привечал. Кто послушал, кто нет, но по осени становилось ясно, что дед был прав. Рожь, в отличие от пшеницы, давала добрый урожай, а последняя поднялась да сгнила на корню.
Грянули голодные года. Вот тут и начались трудности и беды у большой семьи Бесхребетных.
– Это в каком случилось году? – спросил Антон.
– В тридцатом, – ответил Бесхребетный. – Тогда в села и веси зачастили караваны продразверсток, изымая излишки урожая в пользу голодающих районов. На большом сходе колхозников и единоличников большинством голосов решили выделить часть урожая. Но когда прибыла комиссия из района, то они стали забирать практически все. Особенно старался некий Проплешко. Сволочь и мразь изрядная. В двадцатом приписать нам кулачество у него не вышло, помогло заступничество брата и общее собрание. Так он гад злопамятный в этот раз своего добился. Нагнал активистов, связал всех, даже меня с младшей сестрой, долго допрашивал, потом вывез всю семью в степь за три версты и одежду отобрал. Чтоб не замерзнуть, пришлось до хутора по снегу бежать. А как добрались, в хату не пустил, а вдоль стенки нас приставил, напротив выстроил своих активистов, зачитал будто бы приговор и активисты залп дали. Поверх голов, сволочи такие. Тут дед и отец сломались. Отдали все, что было. Подчистую.
– Значит, были излишки-то?
– Не излишки. Они забрали все, до зернышка! А нам осталось только с голодухи сдохнуть.
– Как так? – удивился Антон.
– А вот так, товарищ батальонный комиссар, – горько усмехнулся Бесхребетный. – Главное план выполнили, а на людей Проплешко и его активистам плевать. Мало того, через день из райотдела ЧК приехали и всех нас забрали. Впаяли на суде пятьдесят девятую и семьдесят третью статью и отправили за Урал.
«Легко отделались», – подумалось Иванцову, и сразу от этой мысли сделалось стыдно. Если боец не наговаривает, то этот Проплешко истинный враг и вредитель.
– Я думал, что издевался Проплешко только из-за ненависти к нам, – продолжал боец, – но потом узнал, как он изгалялся над другими колхозниками и единоличниками, чтобы выполнить план по сбору хлеба! Чего только ни творил с активистами своими. Разденут мужика или бабу насильно до исподнего, да босыми в амбар запрут, или сарай, а на дворе январь. Пока не признаются – где хлеб спрятали, не выпускают. Или ноги и подолы юбок керосином обольют, зажгут, потушат, а потом спрашивают: «Говори, где хлеб спрятали, не то подожгу!» Или под угрозой насилия колхозниц заставляли отдавать зерно. А то дадут наган с приказом: «Стреляйся сам, иначе расстреляю!» Бедолага курок спустит, не зная, что наган разряженный, и, когда боек щелкнет, чаще в обморок подал. В соседнем колхозе один из активистов шашкой плашмя колотил и доколотился – зарубил мужика.
– И что, никто не жаловался?
– А кому, если Проплешко лучший друг предисполкома и начальника местного ЧК? Сами-то они все отрицали, а нам кто поверит?
– М-да-а-а… – протянул Антон, не зная, что сказать. – А дальше что было?
– Дальше нас ждал Тагил, – продолжил рассказ Бесхребетный. – Ехали в простом товарном вагоне. Конец марта. Холодно, голодно. Младшая сестренка захворала сильно. Следом отец с мамой. Машутка-то вынесла, смогла недуг осилить, вот мать с отцом не смогли – померли. Похоронили на полустанке. Эшелон в тот день долго стоял. Много народу померло, не одни похороны были. Как тела в могилу опустили, дед не выдержал, разрыдался, а на следующий день просыпаемся, а он мертв. Сердце у деда не выдержало.
В Тагиле чекисты эшелон встретили, всех прочих кого куда отправили, а с нами, что делать, не знают. Старший их, дай бог хорошему человеку здоровья, Горянников, нас пока к себе отправил, а сам дело читать. Потом со мной да сестрой побеседовал, а затем говорит: «Не знаю что с вами делать». Предложил обоим в артель устроиться, что охотой промышляет. Зарабатывают на сдаче мяса и шкур хорошо, поэтому голодать не придется. И тунеядства не припишешь. Что делать? Согласился, конечно, хоть мне и было тогда пятнадцать, а Маше двенадцать.
В артели я всему и научился. Стрелять и по тайге ходить. Все хитрости выживания узнал. Работал хорошо, мясо и пушнину сдавал. Не ленился. Машка выделкой шкур занималась. Жили в общаге. Хоть и простенько, но нам было достаточно.
Как-то часть мяса в колонию отвезли. Пока его на кухне принимали, я неожиданно Проплешко увидел. Среди зеков. Я просто остолбенел. Стоял и смотрел на него. А он меня увидал и прятаться. В себя прихожу и бегом к Горянникову, узнать про сволочь эту. Оказалось, тот получил целый букет статей – начиная с пятьдесят девятой по сто двадцатую, и это не считая статей уголовных!
– Каких уголовных? – встрепенулся Иванцов.
– А там статей еще больше, – ощерился Бесхребетный. – Начиная со сто тридцать шестой, почти через одну, вплоть до сто шестьдесят первой. Как эту падаль только не расстреляли?! Видать, были какие-то заслуги, или походатайствовал кто…
– А Горянников?
– А что Горянников? – усмехнулся боец. – Ничего Горянников. Посоветовал не надеяться на пересмотр дела родителей. Ничего хорошего не выйдет. Да и я сам понял – смысла нет. Сволочь эта свое получила, а отца, мать и деда уже не вернуть. И возвращаться тоже не стали – куда? Подумали мы с сестрой, подумали, да решили остаться. Что с вами, товарищ батальонный комиссар?
– Болит… – поморщился Антон. – И голова кругом.
Бесхребетный снял еще ивовой коры и, начистив в ложку лубяных волокон, протянул Иванцову.
– Проглотите. Жаль воду отдал, запить нечем.
Морщась от горечи, Антон проглотил кашицу, особо не надеясь на облегчение. Он понимал – состояние ухудшается, и все хитрости бесполезны без квалифицированной медпомощи. Иванцов прикрыл глаза.
– Рассказывай дальше, Иван Михайлович, – сказал он. – И не беспокойся обо мне. Расскажи, как в армию попал…
– Призвался, как все. Мое умение ходить по лесу заметили и направили служить в разведку. Повоевал на финской, войну закончил сержантом. А разжаловали недавно. В апреле сорок первого. Наш политрук постарался – мол, сын кулака не может в разведке служить – неблагонадежен. Командиры были против, но политотдел настоял – нашли к чему придраться, даже обстоятельства дела не изучили. Прав был Горянников, прав. Разжаловали с переводом из разведки. А тут и война началась…
Верить или не верить рассказу бойца? О чем умолчал Бесхребетный? Если причина перевода ясна как божий день, то за что именно разжаловали бойца? Скорей всего поцапался с политруком, причем с рукоприкладством. С этим ясно. Многое из рассказанного случалось повсеместно. И еще недавно Иванцов считал, что все было правильно. С врагами и вредителями так и надо поступать. Но случались перегибы. Например, случай с главным инженером завода, где работал Иванцов до перевода в армию, похожий на то, что Бесхребетный рассказал про Проплешко. В начале Стахановского движения все старались отличиться. Не минуло сие поветрие и их завода. Парторг, мало знакомый с возможностями предприятия, выступил с инициативой – взять повышенные обязательства – дать двести процентов нормы. О чем и объявил на общем собрании. Инициативу, естественно, поддержали. Всем хотелось быть, как Стаханов, и работать по-стахановски. Вот инженер Овсов был категорически против резкого увеличения производительности труда. Он утверждал – нельзя так резко повышать нагрузку на рабочих. В первое время это даст результат, и какое-то время завод будет давать двести процентов нормы, но потом начнет гнать брак, и не из-за разгильдяйства и не из вредительства, а из-за банальной усталости рабочих. Нельзя сразу повышать норму, можно повысить постепенно на двадцать или сорок процентов, потом еще, если хорошо просчитать техпроцесс. А повысив сразу на двести, долгосрочно обязательства не выполнишь. Это в конце приведет только к вредительству. Такая точка зрения не устраивала парторга завода Гришина. Он обвинил инженера в пораженческих взглядах, противоположных линии стахановского движения, партии Ленина – Сталина и во вредительстве. Ссору меж инженером и парторгом удалось погасить, хотя Овсов в споре был спокоен, в отличие от Гришина. Вопрос поставили на голосование и большинством голосов, при пяти воздержавшихся, приняли – дать норму в двести процентов. Против голосовал только один – инженер Овсов. А через три дня стало известно, что Овсов арестован.
Новость наделала много шума. Мнения о причинах ареста разделились. Но все сходились в одном – раз арестовали, то есть за что. И Иванцов так считал. А сейчас, вспоминая тот случай, Антон отметил – как злорадствовал Гришин. Он тогда развел бурную деятельность – выступил с обличительной речью о вредительской деятельности бывшего инженера Овсова, поставил вопрос об исключении его из партии, что единогласно поддержали все. Он много успел внести предложений по работе завода. Некоторые вопросы были откровенной галиматьей, но никто перечить не стал. А через неделю произошло невероятное – на завод неожиданно вернулся Овсов. А Гришина вызвали в городской отдел НКВД. Потом сообщили – Гришина осудили по пятьдесят восьмой и девяносто пятой статьям. Общее собрание постановило – восстановить Овсова в партии и принять обязательства – повысить норму на восемьдесят процентов…
Воспоминания о заводе согрели душу. Как же было хорошо выйти вечером с проходной, поужинать в заводской столовой, а потом не спеша прогуляться. Обычно путь проходил вдоль заводской ограды, потом по тропинке через скверик к старому пруду. На берегу стояли лавочки в тени ветвистых вязов. Вода у берегов подернута ряской, в центре обычно кувыркалась стая уток, гомоном встречая отдыхающих. Хлебная горбушка, специально оставленная на этот случай, по маленьким крошкам летела в воду. Как же приятно было наблюдать утиную возню в стремлении первым успеть ухватить угощение. И нежно обнимающие руки супруги. Леночка, любимая…
Хороший сон. Прекрасный сон. Нет никакой войны. Нет глухого леса. Нет напряжения и усталости. Нет тяжелого ранения. Тело легкое и сильное. Обнять и крепко прижать любимую к себе.
– Я боюсь за тебя, Тоша, – шепчет она. На ее лице тревога, крупные слезы выкатываются из уголков голубых глаз и стекают вниз. – Мне сны плохие снятся.
– Не бойся, прекраса, – улыбаясь, отвечает Антон, – со мной будет все хорошо. Не верь снам.
И платком нежно подхватывает выкатившуюся слезу…
– Товарищ батальонный комиссар! Нам пора.
На берегу стоит машина, и выглядывающий из кабины водитель смотрит ожидающе.
– Не уходи… – молит Лена, прижимаясь сильнее. – Не уходи, прошу…
– Надо, прекраса, надо.
Крепко прижав супругу к себе, он ее поцеловал, затем, с трудом разомкнув объятия, Антон идет к машине. Садясь, оборачивается. Вздрагивает. Лена стоит, прижимая к себе плачущего сына, – она в черном платке, из-под него видны поседевшие пряди, на постаревшем лице скорбь и горе. Антон рванулся к супруге, но машина быстро уносит его к городу. И Иванцов не сразу понимает, что с машиной что-то не так. Это не кабина «эмки», выделенная ему для того, чтобы довезти до аэродрома, это другая машина. Невероятная и странная панель, со светящимися огнями и стрелками. А мимо пролетают яркие витрины магазинов. Мелькают вывески и разноцветные огни. И множество невероятных и незнакомых машин вокруг светятся красными и желтыми огнями. Несутся рядом, впереди, сзади, летят навстречу…
Это не сон, это уже бред.
– Это не бред, – слышит Иванцов. – Это будущее!
Антон с удивлением смотрит на водителя. Он мог поклясться – этого парня никогда не видел, но лицо кажется знакомым и откуда-то знает его имя – Сергей. Он плавно крутит руль, больше похожий на маленький штурвал. Машина разгоняется. Слышится звук мощного мотора, в который вплетается музыка, казалось звучащая отовсюду. И слова песни, задевающие за живое:
– От героев былых времен не осталось порой имен…
Слова правильные, грозные, они пронзают насквозь, продирая морозом по спине. Голос, интонация… все говорит о том, что песню писали пережившие страшную войну.
– …И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть.
Сильная песня! А это значит…
Антон смотрит на Сергея.
– Сейчас ты все увидишь и поймешь. – Парень не говорит. Его слова сами возникают в голове.
Машина с широкого проспекта сворачивает на площадь и останавливается среди таких же машин. Ночь вдруг меняется на солнечный день, и Антон видит широкую аллею с фонтанами, а в конце монументальное сооружение со стелой.
– Это Поклонная гора, – говорит Сергей. – Пойдем.
Они идут по аллее, а вокруг люди. С флагами и бантами из черно-оранжевых полос на груди. Многие флаги странные, но и ленты…
– Это символ воинской славы, – поясняет парень, заметив внимательный взгляд Иванникова.
Антон оглядывается, видит пожилого человека – и как на стену налетает. Старик держит в руках гвоздики, здоровается, принимает поздравления, сам поздравляет. На его пиджаке медали и ордена. Иванцов никогда не видел столько наград. Он уважительно смотрит на старика, а глаза так и косятся на ордена. Большинство наград незнакомы, например, самый первый ряд начинается с незнакомой медали, или скорее ордена в виде звезды со Спасской башней и надписью «Слава» в центре, которая висит на колодке с георгиевской лентой. И острый взгляд выхватывает еще одну.
– За взятие Берлина, – читает он на аверсе.
– Есть за взятие Будапешта, Вены, Кенигсберга, – слышит он голос Сергея, – но эта самая памятная медаль. Пойдем.
Они идут к Вечному огню. Вокруг цветы, венки с лентами. И все вопросы отпадают. Трехцветные флаги и двуглавый орел на них… все это становится лишним, не важным, потому что на ленте венка Антон читает: «С днем Победы!», «9 мая», «Я помню 1941–1945! Я горжусь!»…
Хочется заплакать, но как? Тело как не свое. Вдруг он узнает такие подробности, что…
– Мы победили! – говорит Иванцов, справившись с волнением. – И цена нашей Победы велика. Почти три десятка миллионов человек! Сколько же людей погибло! Хороших парней и девчат! Они могли быть, как ты или твои друзья. Стать учеными, врачами, учителями, строителями. Что-то придумать, изобрести, усовершенствовать. Выйти в космос, к звездам лететь…
Он смотрит на пламя, рвущееся из центра звезды.
– Огонь – это правильно. Это верно. Символ чистоты и горящего сердца. Символ памяти… – И Антон вспоминает слова из песни: – Вечный огонь, нам завещанный одним, мы в груди храним…
– Что можно сделать? – после минутного молчания спросил Антон. – Как мне поступить?
– Мой дед всегда говорил – по совести, – говорит парень. – По своей совести.
– Он воевал?
– Нет, деду в сорок пятом только семнадцать исполнилось. Мой прадед погиб на войне. Пропал без вести.
– Делай, что должен, и будь что будет?
Сергей не отвечает. Его образ размывается, мемориал сменяется на лесной пейзаж, а вместо парня над ним нависает немецкий солдат. И он что-то требует. Встать и сдаться? Где наган? Рука чуть сдвинулась, но больше ничего сделать не вышло, пришла боль. На миг взор затуманился, но когда полегчало, немец не исчез. Внезапно Антон понял – это уже не сон и не бред. Нависший над ним враг реален. И он не один – вокруг расположились другие солдаты. Они держали на прицеле всех бойцов, уже разоруженных, без ремней, стоящих угрюмо в паре метров.
– Aufstehst.
Встать требует. Немецкий Антон знал неплохо. В школе по языку стояла пятерка. Попытка приподняться оказалась неудачной. Боль из раны прострелила все тело и лишила сил.
Ствол карабина направился точно в грудь. На лице солдата была написана готовность пристрелить раненого русского, чтобы снять все проблемы.
– Я помогу.
Карабин дернулся в сторону говорившего, но немец понял и поощрил движением ствола. Иванцова подхватили под здоровую руку и помогли подняться. Антон вдруг увидел, что у него тоже отсутствует фуражка, портупея и командирский планшет. Удивленно осматриваясь, он еще обнаружил, что с рукавов волшебным образом исчезли все нашивки. Причем места их были замазаны грязью. Он провел рукой по вороту – знаки на петлицах тоже отсутствовали. Теперь он от других бойцов не отличался.
– Stehen! – громко скомандовал немец. – Hände hoch!
Антон поднял руки, и один из солдат принялся его обхлопывать, явно ища спрятанное оружие. Он проверил и карманы, но они тоже оказались пусты. Куда исчезла командирская книжка и партбилет? Кто срезал нашивки и убрал с петлиц знаки. Куда делась планшетка с портупеей? Иванцов посмотрел на понуро стоящих бойцов, глянул на Бесхребетного, поддерживающего его. Ответ был очевиден. Только Бесхребетный был рядом с ним, и только он мог убрать с формы все знаки принадлежности к командиру.
Но есть и другие важные вопросы. Откуда появились немцы? Как они могли так тихо подойти к выставленному охранению, причем с разных сторон. Почему никто из бойцов не заметил врага? Почему не смогли предупредить остальных? Это предательство! И в подозрении опять только один – Бесхребетный. Стало до того досадно, что боль и головокружение отступило, а в голове прояснилось. И появилась другая мысль – если Бесхребетный предатель, то зачем скрыл, что Иванцов командир?
Для прояснения недостаточно фактов, и Антон решил подождать.
Тем временем немцы образовали что-то вроде конвоя, и один из них, со знаками фельдфебеля, скомандовал:
– Vorwärts!
Бойцы понуро двинулись. Впереди из чащи появился мужичок, нагруженный винтовками, портупеями и вещмешками. Немцы явно не хотели оставлять трофеи в лесу и использовали местного. Вслед мужичку шел солдат, явно не доверяя носильщику. А местный-то непростой – на правом рукаве Иванцов заметил белую повязку. В голове всплыло – полицаи, добровольные помощники, предатели. Выругавшись про себя, Антон сосредоточился на том, чтобы не упасть ненароком, несмотря на поддержку бойца.
Тропа, даже не тропа, а просто путь, проходила через заросший подлеском сосновый бор. Кусты орешника сменились ивняком, и потянуло прохладой. Где-то рядом послышалось журчание воды. Родник. Антон невольно сглотнул. И не только он. Через какое-то время Иванцов обнаружил, что они двигаются по тропе, явно натоптанной жителями от родника. Тропинка вывела на грунтовку, а вдалеке стали заметны дома.
Это не хутор, это деревня. Домов было много, на первый взгляд около двух десятков, возможно больше. У околицы стоял бронетранспортер, а рядом часовой, внимательно смотревший на приближающуюся процессию. Он что-то сказал и на бронетранспортере появился солдат. Он довернул ствол пулемета и направил на колонну.
– Lass, Willie, sie sind nicht mehr gefährlich! – крикнул фельдфебель. – Es ist besser, jemanden nach gauptman zu schicken. Sag mir, die anderen russen haben geführt.
Антон прекрасно понял немца и насторожился. Это значит посланные на разведку бойцы тоже в плену. Как их угораздило? Стало еще досадней. Это он виноват, плохо инструктировал. Плохо выбрал добровольцев, умеющих вести разведку. Надо было подготовленного посылать. Но имелся только один, и он доверия как раз не имеет.
– Antreten! – скомандовал фельдфебель и махнул рукой, из чего пленные поняли, что надо построиться.
Немец прошелся вдоль строя, пристально вглядываясь в лица, будто только что увидел. Вернулся в центр.
– Kommissare, Juden Schritt nach vorn! – скомандовал он. – Verstehen sie?
Никто не двинулся. Бойцы угрюмо молчали, смотря перед собой. Лишь один Антон смотрел на врага, но выходить он не собирался. И виду не подал, что он прекрасно понимает.
– Грязные свиньи! – выругался немец и повернулся к солдатам. – Они человеческого языка не понимают.
– Конечно, не понимают, Карл, – ответили, смеясь, солдаты, – они же свиньи.
– На свинячьем их спроси. – И все вокруг захрюкали.
В этот момент появился офицер, и фельдфебель оборвал поросячий концерт и направился к нему. Вытянулся, собираясь доложить, но капитан отмахнулся, сразу направляясь к строю. Тоже прошелся, осматривая пленных. Посмотрел на сваленные недалеко трофеи, затем обратился к фельдфебелю:
– Это все?
– Да, герр гауптман. Все. Что с ними будем делать? Вдруг среди них имеются евреи и комиссары? Расстреляем, чтобы не возиться?
– Не будем заниматься не своим делом, Карл, – поморщился гауптман. – Отправь посыльного в штаб. Пусть обершарфюрера Клауса известит. Это его работа. А пока запри их туда же, где остальные, и пост организуй.
– Jawohl! – вытянулся фельдфебель и, повернувшись, скомандовал, махнув рукой вдоль улицы: – Vorwärts!
Пленные повернулись и побрели в указанном направлении.
Дома в деревне располагались вдоль дороги и были однотипными – бревенчатыми пятистенками. Различались высотой и формой крыши. Преобладали двускатные, но имелись и шатровые. С шатровыми крышами дома выглядели богаче – с резными ставнями, балясинами на крашеных крыльцах. Деревня явно была зажиточной. У каждого дома имелся обширный двор, с сараями и скотниками, свой участок огорода, расходящиеся в обе стороны от домов. А по правую сторону в низине виднелась часть какого-то водоема, скорей всего запруды. Имелся и колодец, находящийся в центре деревни рядом с дорогой.
Внезапно раздался птичий гвалт, сопровождающийся причитаниями и руганью. Из распахнутой калитки степенно вышел солдат. В одной руке билась курица, в другой руке на лямке висела каска, внутри которой лежали сложенные горкой яйца. Следом появился еще один немец. Он тоже держал курицу, но при этом отталкивал полненькую женщину, очевидно хозяйку, которая, перемешивая причитания с руганью, пыталась вернуть своих птиц. Немец сильно толкнул хозяйку, та упала и заплакала. Солдаты засмеялись, что-то говоря хозяйке, потом, сноровисто свернув головы курицам, бросили тушки на землю, взяли по яйцу из каски, отбили сверху скорлупу и, жмурясь от удовольствия, выпили содержимое. После чего стали с интересом смотреть на приближающуюся колонну пленных.
Пленные же невольно сглотнули. Вообще, по всей деревне разносились дурманящие запахи готовящейся еды, особенно жареного мяса. Немцы вовсю хозяйничали. И их было много – пехотный батальон, не меньше. Из распахнутых настежь окон слышалась немецкая речь. Очевидно, хозяев насильно выселили в сараи, и те захватчикам лишний раз показываться боялись. А солдаты прямо в садах и огородах развели костры, на которых готовили добытые у хозяев продукты. На глаза попался даже поросенок, зажариваемый целиком. Эти запахи сводили пленных с ума и отзываясь бурчанием в пустых желудках. Глаза буквально прилипали к увиденной снеди. Но натыкаясь на взгляды немецких солдат, бойцы опускали головы. Ненадолго. До следующего костра или полянки с обедающими солдатами. Колодец тоже привлек внимание. Жажда терзала не меньше, чем голод. Но конвоирующие немцы окрикнули повернувших к колодцу пленных и направили дальше.
Пить хотелось зверски. Хоть глоток воды, хоть один. Иванцова мутило от боли и жажды. Он смотрел по сторонам, и в голове крутились одни и те же вопросы. Но ответов пока не находилось. Как же все так произошло? Спрашивать у Бесхребетного он не стал. Впереди брел Самаркин.
– Самаркин… – тихо позвал Антон. – Егор…
Тот обернулся.
– Что, това…
– Тсс! – шикнул Бесхребетный.
Боец все понял, но ответил откровенно враждебным взглядом.
– Как вас смогли тихо взять? – тихо спросил Антон.
– А вот так. Никого – и вдруг мы на прицеле.
– Schweigen! – прикрикнул конвоирующий немец. – Vorwärts gehen!
Из одной из калиток вышел высокий мужик в пиджаке. На рукаве белела повязка. Еще один полицай. Тот, что присутствовал при обыске в лесу, плелся, нагруженный трофеями, позади.
Полицай с ходу поклонился фельдфебелю и сбивчиво залепетал:
– Здравствуйте, господин офицер. Помощь не требуется?
Фельдфебель был наголову меньше мужика. Но посмотрел так, что тот стушевался и поник.
– Weg, dreckiges schwein! – сказал немец. – Halt. Komm mit.
И для понимания добавил жестом.
– Да-да, господин офицер… – залебезил полицай, мелко кланяясь.
Пресмыкающийся вид полицая был противен, и Антон невольно сплюнул. Рану тут же дернуло, и боль вспыхнула вновь, сознание поплыло, но удалось удержаться на ногах, тем более что боец почувствовал состояние Иванцова, успел среагировать.
Колонна свернула к большому двору. Дом не выглядел зажиточнее остальных, но размером двора, наверно, превосходил всех. Кроме калитки имелись ворота, в данный момент распахнутые. Справа вдоль забора была сложена поленница. Слева Г-образно расположились хозяйственные пристройки к дому – простенький сарай и сруб с сеновалом сверху, очевидно скотник. Дверь у сруба была закрыта, а рядом на маленькой скамейке восседал вооруженный солдат, который при виде фельдфебеля вскочил.
– Öffnen! – распорядился фельдфебель. – Mehr russische geführt.
Солдат махнул рукой, и высокий полицай, подбежав, почтительно взял протянутый ключ и отпер дверь. В темноте проема виднелись сидящие люди. Они тревожно смотрели наружу.
– Aufziehst, – сказал солдат.
– Заходите, – повторил полицай.
Бойцы стали заходить внутрь. Иванцов с Бесхребетным задержались на входе, и полицай прикрикнул:
– Что встали?
– Тут места нет, – ответил Бесхребетный.
Мужик посмотрел внутрь, увидел скученность пленных, почесал затылок и обратился к фельдфебелю, сопровождая слова жестами:
– Господин офицер. Тут места нет. Куда этих девать?
Немец подошел ближе и заглянул в проем. Затем поманил полицая и указал на сарай.
– Dorthin.
– Это дровяник, господин офицер. Запора нет.
– Dorthin! – повторил немец зло.
– Конечно-конечно, господин офицер! – не стал спорить мужик.
Он распахнул дверь сарая, что закрывалась на простой незамысловатый запор, изготовленный из деревяшки, и махнул рукой:
– Заходи!
Иванцов с Бесхребетным зашли в дровяник. Дверь за ними закрыли. Места в сарае оказалось мало – узкий проход в один шаг и длиной в четыре. По обе стороны стен сложены дрова до самой крыши. В конце прохода была стена из теса без нащельников, а дров было наложено всего по пояс.
Осторожно опустив комиссара, Бесхребетный помог ему сесть удобнее, после чего сунулся к стене. Ничего особенного рассмотреть не удалось – была видна только часть крыши другого дома, остальное закрывали заросли крапивы. Он сел на дрова и тяжело вздохнул.
– Вздыхаешь?
Бесхребетный поднял взгляд и посмотрел на комиссара.
– Ничего не хочешь мне сказать? – добавил Иванцов.
– Думаете, я предатель?
– А разве нет?
– Я не предатель! – твердо ответил Бесхребетный.
Иванцов посмотрел Бесхребетному в глаза и неожиданно понял: боец не врет. Но как такое может быть, факты-то другое говорят? Но для чего он спрятал документы?
– Когда нас еще по лесу вели, – начал говорить Бесхребетный, – я заметил, как немцы идут. Стопой листву раздвигают, по сторонам смотрят, руками и оружием не машут. Явно лес знают. Они и могли тихо охранение взять.
Иванцов уже знал, что в основном немцы углубляться в лес не любили. Чащи побаивались. Особенно сейчас, когда у них в тылу много окруженцев бродит.
– Откуда ты узнал, что немцы идут?
– Я их почуял, – ответил боец. – Не надо так смотреть. Куревом запахло, а у наших откуда курево? В лесу запахи далеко чуются. И ветер в нашу сторону дул.
– Не сходится. Говоришь – лес знают, значит, про запахи тоже.
– Может, да, может, нет, – пожал плечами Бесхребетный, – но они покурили, а потом приказ – в лес идти.
– Возможно, – согласился Антон. – Тогда откуда они узнали, где мы?
– Не знаю, – ответил боец и в отчаянии стукнул кулаком о колено. – Не знаю!
Немного посидели в молчании. Иванцов перебирал варианты, и вдруг все факты выстроились по порядку. Каждый встал на свое место. И название всплыло в голове – пазл. Не хватало лишь одного – кто их предал? Ушаков, Яхнин, Хабаров, Тесов, Куприн? Кто-то из них? Антон хорошо знал Хабарова Тесова и Куприна. Эти трое бойцов из его батальона. Ушаков и Яхнин прибились недавно. Ушаков? Нет, он настоящий комсомолец! Яхнин? Нет, так нельзя…
А может, нас выследили? Случайно заметили и дождались момента? Антон вздохнул.
– Нашивки и петлицы ты срезал? – спросил он.
– Я.
– Куда партбилет и командирскую книжку дел?
– Все в планшетку сунул, а ее под пень спрятал.
– Зачем?
– Помните Визина и Шлепко? – спросил Бесхребетный.
– Это те бойцы, что при нападении на немцев погибли?
– Да, – кивнул боец. – Так они рассказывали, как после налета двадцать второго в плен попали. Их согнали всех, выстроили и сразу потребовали выйти евреев и комиссаров. Понятно, что никто не вышел. Так один немец прошелся вдоль строя, выхватывая почти через одного кто не понравился. Отделенных отвели к стене и сразу расстреляли. А остальным объявили – что все евреи и комиссары подлежат немедленному расстрелу. Вот так, товарищ комиссар.
То, что те погибшие бойцы успели побывать в плену, Иванцов знал, и что бойцы удачно сбежали, воспользовавшись суматохой во время налета тоже, но про расстрел они ничего не рассказывали.
Из памяти возникли аналогичные образы. Расстрельная команда. Немец в черной форме. И избитые при допросах несломленные бойцы. Несломленные…
– Почему ты не ушел? – задал очень важный вопрос Антон. – Почему не бросил меня… нас?
– Как можно? – оторопел боец. – А потом как жить?
– Как-как? Как все живут.
– С гнилью в душе? – горько спросил Бесхребетный. – Чтоб ежедневно она жгла изнутри? И бояться, что кто-то узнает? Нет, я так не могу. Меня не так учили.
Слова вызвали удивление. Антон внимательно смотрит на бойца и неожиданно задает провокационный вопрос:
– Даже после того, что с тобой сделала советская власть?
Теперь боец удивленно смотрит на Иванцова.
– Странно слышать такое от вас, товарищ батальонный комиссар. Власть – это люди, а они разные. Да, Проплешко с остальными были последними сволочами. И после суда, особенно после смерти мамы и бати, я ненавидел власть. Но встретил других людей. Горянникова, Климина, Фурмана, бригадира нашего, они хорошие люди. Настоящие советские люди. Они тоже власть. Другая власть. Настоящая. Советская. Вы тоже настоящий советский человек. Поэтому я никак не мог бросить ни вас, ни своих товарищей.
И Антону стало немного стыдно за плохие мысли и за сомнения.
– Как тебя по батюшке?
– Семен Агеич, – улыбнулся Бесхребетный.
– А я Антон Викторович, – и Иванцов протянул руку.
От крепкого рукопожатия в ране стрельнуло, и все тело наполнилось болью. «Если так пойдет, – подумал Антон, – то даже до рассвета не дожить».
– Болит? – насторожился Семен. – Отдохните немного, товарищ… Антон Викторович.
«Антон, это Сергей, – раздалось в голове. – Не удивляйся, это не сон и не бред. Все то, что ты видел – это будущее, я его тебе показывал. Извини, что не объявился сразу. Так было надо. Я не мог рисковать, но теперь рискнуть надо. Других возможностей нет. Ты уже знаешь цену нашей Победы. И есть возможность спасти миллионы жизней. Расскажи все бойцу. Пусть уходит. У него получится добраться до наших. Только уговори его». – «Как?» – «Я тебе покажу, а ты решишь сам, как ты это сделаешь».
И перед глазами цифры – 125. Но это не просто цифры. Это хлеб. Норма в день. В день! И в нем очень мало муки, в основном жмых и целлюлоза. Этот хлеб не имеет вкуса, от этого хлеба боли в животе, но это жизнь, потому что хлеб. Он съедается весь, до мелкой крошки. А также студень из столярного клея… двадцать два блюда из прессованной свиной кожи… и многое другое… все, что удается добыть из еды.
Страшный голод сковал ленинградцев. Люди по улицам бредут как привидения. Они ослабли настолько, что умирают на ходу, как будто засыпают. Полуживые, обессиленные, они не обращают на умерших никакого внимания, потому что куда бы они не шли, постоянно смотрят в глаза смерти. К смерти привыкли, и это самое страшное. Полное равнодушие и трупы, трупы, трупы… в квартирах, подворотнях, на улице. Трупы некому убирать. Вот еле плетется женщина, тянущая санки. А на санках окоченевшее тело. Женщина везет на кладбище своего умершего сына. Но даже на кладбище негде хоронить покойников. Их просто складывают. Могилы копать некому. Женщина присаживается у тела. И все. Она больше не встает…
«Осталась одна Таня» – это дневник блокадного Ленинграда. Дневник сотен тысяч погибших от голода. Но город жил, назло врагам! И сражался. Работали школы и больницы. В театрах шли спектакли. На заводах ремонтировали танки, выпускали оружие, боеприпасы…
Все для фронта. Все для Победы. Страна отдавала последнее. Но враг силен. Белостокский, Минский котлы и триста двадцать тысяч солдат и офицеров Красной Армии в плену. Витебское сражение и оборона Киева – семьсот тысяч человек потеряно. Под Вязьмой РККА потеряла убитыми и ранеными триста восемьдесят тысяч человек, и свыше шестисот тысяч попали в плен. Крым, Харьков… потом было сражение под Москвой. Сталинград, Курск… Рабоче-крестьянская Красная Армия начала свои шаги к Победе, и утром тридцатого апреля над поверженным рейхстагом взовьется обычный штурмовой флаг, флаг Победы! И пусть еще много врагов не сдалось, еще предстоит штурм имперской канцелярии, но это агония. И уже второго мая к трем часам дня остатки немецких войск сдадутся в плен. А 9 мая в час ночи по московскому времени придет самая радостная весть – Победа!
Антон моргнул, глядя вверх. Было темно, но он различил штабеля поленьев. Это значит, он пришел в сознание. Голова комиссара покоилась на коленях бойца, сам Бесхребетный, похоже, не спал.
– Не спится?
– Как тут уснуть? – горько ответил Семен.
– Сколько времени?
– Не знаю. За полночь, наверное. Это правда? – неожиданно спросил Бесхребетный.
– Что?
– Вы бредили, и я слышал такое…
«Что ж, – подумал Антон, – так будет проще».
– Все, что ты слышал – правда, Семен, – подтвердил Иванцов. – Ты должен мне верить.
– Но тогда…
– Да, надо добраться до командования. И сделаешь это ты.
– А вы, – встрепенулся боец, – а ребята?
– Мне и ребятам не помочь. Ты должен идти один! Понимаешь? Должен! На кону миллионы жизней советских граждан.
– Я понимаю…
– Сможешь выбраться?
– Смогу, я тут стену ощупал, – тихо прошептал боец. – Доски трухлявые внизу. Можно тихо подломить и вылезти. Я и вас смогу вытащить.
– Мне не помочь, – возразил Антон. – И ты это знаешь. Я останусь. Это не обсуждается. Это приказ! Слушай меня внимательно, Семен…

Глава 9 

Обершарфюрер Клаус Вольф был раздражен, в какой-то мере благодаря утренним новостям. Вчера вечером посыльный сообщил о дюжине пойманных в лесу русских. Это была хорошая новость. Одна из многих, и обершарфюрер решил не торопиться – пленные никуда не денутся, а он хоть один вечер отдохнет от множества дел, тем более, как говорят сами русские – утро вечера мудренее. Но с утра пришли плохие вести – один из пленных бежал, убив одного из добровольных помощников.
Поэтому обершарфюрер после неприятных утренних вестей быстро собрался к выезду. Однако у штаба его остановил незнакомый обер-лейтенант.
– Обершарфюрер Вольф? Обер-лейтенант Хофман, – представился он. – Абвер. Я поеду с вами. Вот документы.
Неприятности имеют свойство размножаться в прогрессии. Это Клаус знал и уже жалел, что не отправился за пленными еще вечером.
– Второй отдел? – нейтрально спросил Вольф, просмотрев документы. – Какой тут ваш интерес?
– Нас интересует все! – веско ответил обер-лейтенант. – Тут имеется необычный побег.
– В чем необычность?
– В том, что бежавший убил добровольного помощника каким-то непонятным и варварским способом. Кроме того, не вернулись гефрайтер Хубер и шутце Майер, которых гауптман отправил по следам бежавшего. Мы считаем – это был не простой солдат.
– Возможно… – задумчиво кивнул Вольф.
«Откуда абвер узнал такие подробности, – подумал обершарфюрер, – если донесение пришло только час назад?»
– У меня отделение на бронетранспортере и два мотоцикла в сопровождении. Также имеется инструктор с собакой из батальона Feldhundstaffel. Думаю, такая охрана вам не помешает?
– Что ж, я не против.
– Тогда не будем терять время, – сказал лейтенант и, повернувшись, направился к бронетранспортеру, а Вольф посмотрел ему вслед. Настроение его упало, потому что последние слова прозвучали как упрек.
Четыре мотоцикла, в сопровождении бронетранспортера, ехали к деревне, где остановился на отдых пехотный батальон.
Странно, что он так поступил, думал обершарфюрер. Он знал Лемана как грамотного командира, и в его батальоне всегда царил идеальный порядок. Особенно у «Старой лисы» фельдфебеля Фокса. Этот лейтенант наверняка преследует иную цель, чем поимка бежавшего русского. Если тот действительно не просто солдат, а например, диверсант, то шансов его перехватить мало. Наверняка этот Хофман имеет виды на этих парней «Старой лисы», все они родом из лесистой Вестфалии. И наверняка именно они отличились в поимке русских.
За неделю доблестный вермахт разгромил красные орды у границы и углубился на пятьсот километров. При этом в тылу остались недобитые подразделения противника, которые даже в малом количестве нападают на войсковые колонны. Может, захваченные пленные именно те, что обстреляли пехотный батальон Лемана на марше, и ребята Фокса сумели их выследить? Но как получилось, что один из русских смог сбежать, попутно убив местного из добровольцев? Но черт бы с ним, с этим добровольным помощником, их можно много набрать, но то, что пропали опытные следопыты Хубер и Майер…
Это сулило неприятности не только гауптману, но и ему, Клаусу. И он задумался. И по мере того как колонна приближалась к цели, раздражение Клауса отпускало, мысли выстраивали цепочку действий, необходимых к исполнению в первую очередь. Необходимо опросить свидетелей, поговорить с командиром и солдатами. Возможно, обстоятельства побега не такие уж важные. Можно написать иной рапорт, но это посмотрим на месте. Уже проезжая через деревню, обершарфюрер был абсолютно спокоен и готов к действиям. Колонна остановилась у бревенчатого сооружения рядом с дорогой. Гауптман Леман стоял тут с парой офицеров и фельдфебелем.
– Heil Hitler! – вскинул руку Клаус, ловко выпорхнув из коляски «цундапа». – Здравствуйте, камрады. Не очень хорошее начало дня, не так ли, Дитрих?
– Брось, Пауль, временные трудности, нам не привыкать. Кто это с тобой?
– Из абвера. По твоему случаю.
– Обер-лейтенант Хофман, – представился подошедший абверовец после приветствия и сразу спросил: – Хубер и Майер вернулись?
– Они преследуют русского, – ответил гауптман, многозначительно переглянувшись с фельдфебелем.
– Три часа?
– Они могут преследовать его хоть сутки!
– Не сомневаюсь! – кивнул абверовец. – Однако время не терпит.
Обер-лейтенант повернулся и махнул инструктору:
– Приступай!
– Покажите мне убитого, – попросил Хофман после короткого инструктажа розыскной группы.
Они прошли немного по улице и свернули в просторный дом. Убитый лежал у крыльца, рядом голосила растрепанная баба.
– Уберите ее! – поморщился гауптман. Женщину с трудом оттащили и увели за дом двое с белыми повязками, а офицеры склонились над трупом.
– Нож? – спросил обершарфюрер, осмотрев рану на шее.
– Нет, это не нож, – ответил фельдфебель. – Пленных хорошо досмотрели и все оружие изъяли.
– Тогда чем он нанес такую рану? – удивленно спросил Вольф.
– Вы не поверите! – сказал гауптман. – Этого русского убили щепкой. Карл, где она?
Фельдфебель шагнул к крыльцу и что-то взял, а затем продемонстрировал орудие убийства. Окровавленная острая щепка выглядела жутко.
– Что говорить? Варвары! – произнес Вольф.
– Это говорит об одном, – сказал абверовец, – сбежал хорошо подготовленный диверсант.
– Хорошо подготовленный диверсант не попал бы в плен, – возразил гауптман.
– Если только не было на то причин, – сказал фельдфебель, – например, не мог бросить раненого камрада или командира.
Хофман посмотрел на Старого лиса.
– А такие были?
– Были, – кивнул фельдфебель. – Двоих посадили отдельно, потому что раненый является комиссаром. Он ранен и передвигался с трудом. Тот русский, что ему помогал, и совершил побег.
– Получается – бросил камрада? – усмехнулся обершарфюрер.
– Я считаю – выполнил приказ, – сказал фельдфебель.
Хофман одобрительно кивнул, заинтересованно посмотрел на фельдфебеля и спросил:
– Как вы поняли, что раненый русский является комиссаром?
– Просто, господин обер-лейтенант! Возраст, уверенное поведение, иной цвет формы, затертые грязью следы от нашивок и петлиц. Когда я потребовал выйти евреям и комиссарам, взгляд его стал тверже.
– Экселенц! Вы хороший служака! – похвалил фельдфебеля обер-лейтенант. – Как русский сбежал?
– Прошу, – фельдфебель показал на дверь сарая. – Это лучше видеть.
В сарай вслед за фельдфебелем протиснулись только обер-лейтенант и обершарфюрер. Фельдфебель прошел до стены и показал на пролом в самом низу стены.
– Русский сломал доски внизу. Причем сделал это тихо. Никто треска не услышал. – Он протянул руку и легко отломил кусок доски. – Сгнили.
– Где комиссар сейчас?
– У соседнего дома под присмотром, господин обер-лейтенант.
Когда офицеры вышли во двор, к обер-лейтенанту подошел солдат и что-то тихо прошептал. Тот кивнул и объявил:
– Собака след взяла. Теперь поимка бежавшего – это вопрос пары часов. Господин обершарфюрер, – поинтересовался обер-лейтенант у Вольфа, – какие ваши дальнейшие планы?
– Заберу пленных, проведу среди них профилактику, потом решу, куда их, – ответил тот.
– Мне нужно их опросить. Каждого. В первую очередь комиссара. Потом они ваши.
– Нет проблем, господин обер-лейтенант, – сказал обершарфюрер. – Переводчик нужен?
– Нет. Я хорошо говорю по-русски. Фельдфебель, проводите меня к комиссару.
Комиссар сидел на земле, откинувшись на ограду. Обер-лейтенант приказал принести стул. Солдат принес из дома табурет. Хофман критически осмотрел его, после чего сел и посмотрел на русского. Тот был плох. Видимо, ранение было тяжелым, или из-за несвоевременной помощи он потерял много крови, и ко всему началось заражение. Однако, несмотря на боль, взгляд этого комиссара был тверд, а волевые люди импонировали Хофману.
– Я обер-лейтенант Хофман, – представился он по-русски. – А вы батальонный комиссар Иванцов.
– Забыли добавить, что вы из абвера.
– Вы проницательны, – сказал обер-лейтенант, отметив, что русский никак не отреагировал на то, что ему известно имя и звание. – Почему не удивлены моей информированностью?
– Моя проницательность проистекает из хорошего слуха, – улыбнулся русский. – И глупо удивляться, что кто-то из моих бойцов оказался малодушен.
– Der Schwatzhafte schadet sich selbst, – сказал Хофман, с неудовольствием посмотрев на солдат.
Улыбки на их лицах сразу исчезли.
– У нас есть аналогичная поговорка, – кивнул Иванцов. – Язык мой – враг мой.
– Что ж, это хорошо, что мы оба прекрасно понимаем друг друга, – сказал обер-лейтенант и вдруг понял подтекст пословицы. Он взглянул в глаза русского и понял – орешек крепкий, и расколоть его будет трудно. Если вообще возможно.
– Меня интересует, что вы знаете и какой приказ отдали бежавшему? Какие сведения он добыл?
Русский не ответил. Он просто смотрел, и этот взгляд говорил – ничего существенного он не скажет. И никакие пытки не помогут, будет лишь безмолвный труп. Хофман посмотрел на перебинтованное плечо. А может, так?
– Мы можем оказать вам медицинскую помощь.
– Уже не сможете, – улыбнулся Иванцов. – Я уже фактически мертв.
– Так облегчите свою участь. Расскажите мне все. Тогда умрете как солдат.
– Моя участь – это моя участь, – устало произнес комиссар. – Лучше подумайте о своей. Начав войну против СССР, Германия сделала уверенный шаг к своему краху.
– Считаете? – усмехнулся Хофман. – Германия непобедима!
– Именно это скажет ваш Геббельс, когда Красная Армия будет стоять у Берлина, – русский произнес это так, что обер-лейтенант вздрогнул. В голосе комиссара звучала уверенность, будто он знал нечто такое, в чем не сомневаются. Впрочем, замешательство Хофмана длилось лишь мгновение.
– Зря упорствуете. Советы фактически проиграли эту войну!
– У нас есть еще одна поговорка – не дели шкуру неубитого медведя. У вас, кстати, есть аналогичная пословица.
– Есть, – согласился обер-лейтенант. – Но уверяю вас, что солдаты Германии обязательно пройдут парадом по Москве.
– О да! – усмехнулся русский, и глаза его сверкнули. – Немецкие солдаты действительно пройдут по улицам Москвы. Но отнюдь не парадом. Грязные, порой в исподнем и босые. Смотреть по сторонам никто из вас не будет. И не из-за стыда, а потому что для вас будет тяжел взгляд русского народа. Слишком много бед принесет Германия на нашу землю. А вслед за вами пойдут поливальные машины, чтобы помыть землю после «гитлеровской нечисти».
Хофман молча смотрел на русского. В его взгляде читалось торжество и превосходство. Все, что сказал русский, звучало нелепо. Однако сказано было как о непреложном факте, и было странно, что в это на миг поверилось. Обер-лейтенант встряхнулся, отгоняя наваждение, и вернулся к своим делам. Что ж, раз он ничего не скажет, то пойдем другим путем. Еще обер-лейтенант поймал себя на мысли, что этого русского стоило бы забрать. Только действительно – русский скоро умрет. И какое ему дело до врага? Тем более комиссара.
– Я могу вам помочь, – неожиданно для себя сказал Хофман. – СС – мясники. Их методы я не одобряю. Хотите, я заберу вас отсюда?
– Не стоит, – улыбнулся русский. – Хотите совет?
– Слушаю.
– Восточный фронт ваши солдаты назовут мясорубкой. Переводитесь на запад, лишь так вы сможете выжить. На русской земле враг найдет только могилу.
Упрямый фанатик, подумал обер-лейтенант, поднимаясь, злясь на себя. Еще жалел его…
– Он ваш, – обернувшись, сказал Вольфу.
Не успел Хофман выйти из двора, как в деревне началась непонятная суета. Причина выяснилась сразу – собака привела поисковую группу к месту пленения русских и там нашла Хубера и Майера. Оба мертвы, причем Майера убили так же, как добровольного помощника, а Хуберу свернули шею. Русский забрал оба карабина и весь боекомплект с гранатами. Еще отсутствовал паек, фляги и кое-что из снаряжения. Дальнейшие поиски пришлось прекратить, так как след собака почему-то потеряла.
Хофман принял эти скверные новости с раздражением, особенно после того, как взглянул на комиссара, естественно увидев в его глазах торжество. Однозначно – упустили профессионала. И это злило. Ведь если бы этот недоумок из СС не промедлил, то никуда бы русский диверсант не делся бы. Впрочем, кто о нем бы тогда узнал?
Следующим шагом обер-лейтенанта был опрос пленных. Причем той части, что содержалась в отдельности, так как одного уже подробно опросили. Именно от него стали известны звание и имя комиссара. Хофман усмехнулся – не все русские такие, как этот комиссар. Но его ждало разочарование – никто ничего особо ценного не сказал, что уже было известно обер-лейтенанту. Хофману пришлось еще раз допросить отдельно содержавшегося пленного, который назвал имя и приметы бежавшего.
Осталось решить последний вопрос. Обер-лейтенант нашел гауптмана. Леман выглядел озадаченно. Оно и понятно – батальон еще не вел боевых действий, а потери уже имеются. Причем погибли хорошо подготовленные солдаты. И гауптман скорей всего обдумывает, как в рапорте отразить эти потери. И Хофман готов помочь в этом вопросе.
– Господин гауптман, у меня к вам предложение.
– Слушаю, – кивнул Леман.
– О том, что произошло, отражать в рапорте не стоит. Я в своем рапорте напишу о ваших примерных действиях. Ваши солдаты вступили в бой с русскими на марше, часть которых уничтожили, часть пленили. В потери впишете Хубера и Майера. Бежавший русский целиком на совести добровольных помощников.
– Что ж, – задумчиво кивнул гауптман, – так будет лучше. На марше нас действительно обстреляли русские. У нас потерь не было, а русские потеряли пятерых. Только как на это посмотрит обершарфюрер Вольф? Он ведь тоже напишет рапорт.
– Сугубо положительно посмотрит, – хищно улыбнулся Хофман. – И напишет в нужном ключе.
Гауптман согласно кивнул и спросил:
– Что вы хотите взамен?
– Вы отдаете мне фельдфебеля Фокса и его следопытов.
– Все отделение?!
– Не всех, только солдат из Вестфалии. С командованием я договорюсь, – добавил Хофман, видя, как Леман морщится. – Пополнение получите уже через три дня. С этим я тоже помогу, есть возможность ускорить процесс.
– Согласен, – угрюмо кивнул гауптман.
– Где сейчас Фокс?
– Его и все отделение забрал обершарфюрер, – вновь поморщился Леман, – для показательной казни комиссара. Это двести метров по дороге.
Когда обер-лейтенант подъехал к указанному месту, то сразу увидел Вольфа. Тот был взбешен.
– Красная свинья! – кричал обершарфюрер, пиная комиссара.
Хофман осмотрелся. Поляну окружали солдаты, держа оружие наготове. В центре у выкопанной ямы угрюмо стояли двое русских, сжав кулаки и иногда с ненавистью поглядывая на других пленных. Эта восьмерка русских понуро смотрела в землю. Обер-лейтенант послушал немного вопли обершарфюрера, затем подошел к фельдфебелю.
– Что тут происходит? – спросил он у Старого лиса. – Почему обершарфюрер так кричит?
– Этот русский взбесил обершарфюрера, – хмыкнул Фокс.
– Каким образом? – удивился Хофман.
– Он сказал, что Вольф палач, а не солдат, и избиение безоружного признак слабости. Еще что-то такое, но я не расслышал.
Обер-лейтенант невольно усмехнулся. Этот русский знал, на что надавить. Ох, непрост он, совсем непрост. Жаль, что комиссар смертельно ранен. Надо было его забрать…
– А эти почему разделены? – спросил Хофман, кивнув в сторону пленных.
– Обершарфюрер заставил их выкопать яму. Потом каждого по отдельности подводили, ставили перед ямой на колени, и Вольф приставлял к голове русского пистолет и требовал кричать «Сталин капут!».
«Действенное средство», – подумалось обер-лейтенанту. Определить прокричавших «Капут» не составило труда.
– А я вижу, это тебе не нравится? – спросил он у фельдфебеля.
Хофман сам не одобрял подобного, лишь допуская пытку для получения сведений. Разумная необходимость, не более.
– По мне так это свинство, господин обер-лейтенант, – серьезно ответил фельдфебель. – Расстрелять врага одно, а издеваться другое. Я понимаю, коммунистов надо уничтожить, но зачем так?
Слишком мягок, подумалось обер-лейтенанту. Но этот недостаток не портит те достоинства, что имеются. А все лишнее облетит за службу. Он присмотрелся к лицам солдат – мимика у всех разная. Имеется безразличие, но в большинстве злость вперемешку со злорадством. Оно и понятно – погибли камрады. Только у четверых на лицах неодобрение. Хофману подумалось, что именно эти и есть нужные ему следопыты. Указав на них, поинтересовался, не ошибся ли? Удовлетворительно кивнув своей догадливости, он сообщил фельдфебелю:
– Ты поступаешь в мое распоряжение. Пока временно, до приказа командующего. Возьмешь с собой этих четверых. Вопросы есть? Нет? Тогда иди, сдавай отделение, готовься к выезду, а я тут присмотрю.
Тем временем Вольф успокоился. Критично осмотрел свои сапоги, поморщился, обнаружив на правом кровь.
– Поднимите его! – приказал он двоим у ямы, а сам направился к другой группе пленных.
Там выставив испачканный сапог вперед, он выразительно посмотрел на одного русского. Тот, плюхнувшись на колени, тщательно вытер кровь рукавом. Вольф одобрительно кивнул. Обер-лейтенант, присмотревшись, узнал русского, с которым недавно плодотворно беседовал.
Комиссара подняли с трудом. Лицо его, несмотря на синяки и кровавые подтеки, излучало крайнее презрение.
– Чего ж не вылизал, а, Ушаков? – прохрипел комиссар. – Такую фамилию испоганил, мразь!
Вольф вопросительно посмотрел на своего помощника. Тот подошел и перевел сказанное. Обершарфюрер нахмурился, но ничего не сказал. Он сделал знак своим солдатам, и они принесли русские винтовки, положив на землю рядом с пленными.
Вольф подошел к понуро стоящим русским, сделал знак переводчику и объявил:
– Великая Германия дает вам шанс сбросить ярмо евреев и комиссаров! Вы докажете свою лояльность, расстреляв этих комиссаров. Кто не станет стрелять, будет расстрелян! Кто промахнется, будет расстрелян!
– Винтовки заряжены одним патроном, – закончил переводчик. – Будьте благоразумны.
Пленных выстроили в ряд и каждому вручили по мосинке. Солдаты вокруг взяли на прицел вооруженных пленных.
– Целься! – скомандовал Вольф.
Винтовки медленно поднялись. Стволы задрожали в направлении троих не сломленных.
– Не могу! – взвыл внезапно один из пленных.
Он бросил винтовку и уверенно прошагал к яме. Встал рядом. Из глаз бежали слезы, но голову он не опустил. И ему улыбнулись, ободряюще хлопнув по плечу.
– Кто еще? – мрачно и угрожающе спросил Вольф.
Но никто больше из строя не вышел.
– Огонь!
Залп! Трое упали, скатившись в яму. Комиссар же качнулся, но каким-то чудом устоял. Пуля рванула ему щеку, превратив лицо в жуткий оскал. Глаза сверкнули. Раздался хрип, в котором с трудом различались слова.
Выругавшись, обершарфюрер выхватил пистолет и выстрелил в комиссара. И тот вновь устоял, продолжая хрипеть и буравить врага глазами. Вольф закричал и начал стрелять. Комиссар упал, но обершарфюрер продолжал нажимать курок, впустую щелкая, когда закончились патроны.
Хофман стоял задумчивый. Ему запомнился взгляд стойкого русского. Красноречивый взгляд. Так смотрят только на мертвецов. Мертвец смотрел на мертвецов…
И показалось, что он понял неразборчивые слова комиссара…

* * *

– Она жива!
От крика Маргелов подпрыгнул и непонимающе заморгал. Казалось бы, задремал на минутку, а комнате уже царит полумрак. На часах два пятнадцать ночи. Нормально так даванул, подумал Вася, на триста минуток вырубился. А Свешников не спит – сидит у светящегося монитора, с бескрайним счастьем на лице.
– Что случилось? – спросил Вася, растирая сонное лицо.
– Она жива, понимаешь?! – радостно сообщил Свешников.
– Кто?
– Вилма! – Паша радовался, как ребенок. Глаза блестели от выступивших слез. – Она выжила, смотри!
Маргелов поднялся и, на ходу потягиваясь, подошел к столу. На экране фото миловидной старушки. Бело-пепельные волосы, лучезарные глаза, улыбка…
– Это Вилма? Точно она?
– Да-да, я проверил! Это она! – воскликнул Паша. – Вот читай!
– Хм… Вилма Меримаа, заслуженный врач Эстонской ССР, родилась в тысяча девятьсот девятнадцатом году, умерла в тысяча девятьсот девяносто восьмом, – прочитал Маргелов. – А говоришь, жива. Однако семьдесят девять лет прожила. И что?
– Ты не понимаешь! – перебил Паша. – Она тогда выжила! Мы изменили историю. Пусть смогли спасти немногих, но это уже что-то!
– Считаешь, что твое вмешательство помогло Меримаа выжить?
– Именно! Врачи бы не ушли и стояли бы за столом до конца. А немцы… – Паша сбился, – немцы в захваченных госпиталях ни врачей, ни раненых не щадили.
– Ладно-ладно, согласен. Какой-то результат имеем. А еще что проверял? По событиям на фронтах…
– Проверял, но различий пока не нашел. Поэтому решил проверить по записанным именам. И вот! – вновь засиял Паша. – Сразу результат!
– А по Павлову, по другим врачам?
Ответить Свешников не успел – лежащий Жуков внезапно захрипел и выгнулся дугой. Друзья бросились к нему. Маргелов только наклонился, как Жуков неожиданно вцепился ему в шею.
– Серега, ты чего? – захрипел в ответ Вася, пытаясь отодрать цепкие пальцы. – Серега, очнись!
– С-с-сукх-х-ха… – хрипел Сергей, – тварьх-х-р… фашистск-х-хая…
Столько ненависти было в глазах друга, что Вася оторопел. Свешников бросился к столу, схватил бутылку с минералкой, быстро набрал в рот воды и распылил на лицо Жукова. После чего хватка на шее ослабла, и Маргелов смог перехватить кисти Сергея, сжав их руками.
– Серега, очнись!
Жуков шумно выдохнул, его взгляд стал осмысленным. Что-то прохрипев, он вздрогнул и всхлипнул одновременно.
– Все-все, ты дома, – сказал Маргелов. – В туалет? Помочь дойти?
После утвердительного кивка Вася помог другу добраться до туалета, а Свешников включил чайник и сунул в микроволновку тарелку с борщом, который Маргелов привез из дома. Друзьям еще днем сухомятка и фастфуд уже встали поперек горла, после чего было решено добыть домашней снеди, и по жребию домой отправился Вася. Вернулся он, кстати, задумчивый, но на вопрос Паши только отмахнулся, а потом забылось.
Когда Жуков вышел из туалета, его уже ждала горячая тарелка борща с огромным ломтем хлеба, домашний плов и кружка заваренного чая. Сергей привалился к стене и бездумно посмотрел на друзей. Затем его взгляд сфокусировался на минералке. Он схватил ее и начал глотать воду. Потом сел на стул и принялся жадно есть, отхватывая от хлеба большие куски и мелькая ложкой. Друзья только переглядывались. Они тактично молчали, понимая, что стресс скоро пройдет и Сергей все им расскажет.
Когда все тарелки опустели, Сергей взялся за кружку и принялся отхлебывать, задумчиво смотря в окно. Ни о чем говорить ему не хотелось.
– Ну, не томи! – не выдержал Маргелов. – Получилось?
– Не знаю, – хрипло ответил Сергей. – Передать удалось устно бойцу одному. Дойдет или нет, не знаю.
– Ты хотел сказать – дошел или нет? – уточнил Павел. – И расскажи все, наконец!
– Я вижу, что не хочешь, – сказал Вася, – но надо. Давай через не хочу.
Сергей вздохнул и начал рассказывать. Как попал в тело офицера, точнее командира, а еще точнее в комиссара. И было обрадовался, что удачно попал, но комиссар был ранен, и ранение из легкого перетекло в тяжелое. К тому же группа бойцов, возглавляемая комиссаром, пробиралась в сторону фронта, и если бы не гонор некоторых бойцов и собственно самого комиссара, то дошли бы, но надо было ввязаться в безнадежный бой, где носителя и ранило. Потом был долгий кросс по лесным завалам в попытке оторваться от немцев. Оторвались, конечно. Однако такие нагрузки добавили проблем. Рана воспалилась…
Друзья слушали внимательно. Уточняющих вопросов не задавали.
– Я и решил рискнуть, – продолжал Жуков, – ловко видения подправил, а потом на будущее перевел. Показал ночную Москву, Поклонную гору на девятое мая. Надо сказать, шок у Иванцова был, но больше по итогам войны. Я в его голове не так сильно удивлял. Может, это из-за ранения, не знаю. Еле убедил, что Бесхребетный ни при чем. Почему-то фактов комиссар не замечал. Но потом, когда я про блокаду видения прокрутил, он решился. Мне это стоило больших трудов. Я ведь тоже боль чувствовал. Даже пытался взять ее на себя. Вдруг носителю лучше станет?
– Погоди, как ты это сделал? – спросил Свешников.
– Попробовал отодвинуть Иванцова вглубь, не блокируя моторику.
– А, ясно. Извини, что прервал.
– Как наутро забегали немцы! – продолжил рассказывать Сергей. – Просто красота! Бесхребетный сторожа из полицаев убил. Щепкой. Ушел он тихо, да так, что даже собаки не помогли. Как я понял, Бесхребетный по муравейнику потоптался, чтобы кислота нюх собакам отбила. И как злился абверовец! Он ведь считал, что супердиверсанта упустили! А эсэсовец как кипел! Его мгновенно взбесил спокойный тон и отповедь. Я думал, что тут и закончится все. Но эта сволочь спектакль устроила – подводил к вырытой яме пленного, приставлял пистолет к голове и требовал кричать: «Сталин капут». Двое его просто послали, и он их пристрелил. Остальные не выдержали – крикнули. Так он им по винтовке выдал и приказал комиссара расстреливать…
– Я тут не выдержал… – вздохнул Жуков, – и лишнего, похоже, наговорил.
– А чего ты наговорил?
– Про Гитлера, Паулюса, Курскую дугу. С матюками, правда.
– Если с матом, то никто ничего не понял.
Через полчаса друзья спорили – стоит ли сейчас делать следующий выход, или прерваться.
– Понимаете, мы скоро свихнемся, – говорил Сергей. – Мало того что две личности в голове, так смерть переживаем каждый раз.
– И мне иногда кажется, что они рядом, – сказал Свешников. – И Миша Майский, и Иван Григорин.
– Ты прав, – вздохнул Вася. – Будто в нас частичка их душ осталась.
– Помни – так сказал мне Иван. И я помню. Как такое забыть?!
– Да, – кивнул Маргелов. – Я в танкисте пробыл всего ничего, и то такой след в душе остался! Я не говорю про Резеду… – Вася на мгновение задумался, – не знаю, хватило бы у меня духа под танк лечь? А вот у Ярослава хватило!
– Я много болел, – тихо сказал Свешников, – было обидно – все гуляют, делают что хотят, а я как неприкаянный. Плакал много. Да, плакал! Но никто не видел моих слез. Я считал, что все должны видеть меня сильным. Такие не плачут. А теперь… теперь я не могу сдержаться. И мне все равно, что скажут.
– И правильно! – согласился Вася. – Мне еще дед говорил – настоящий мужик ничего не стыдится, даже своих слез, если они искренние.
– Пусть придется переживать смерть раз за разом, но прерывать выходы не стоит! – твердо сказал Паша.
– Согласен, – сказал Вася и посмотрел на Сергея.
Тот кивнул со вздохом:
– Черт с вами, работаем. Но один раз, потом отдохнуть придется, а то точно свихнемся.
На «выход» пошел Маргелов. Для начала переставили датчики «правильно» и запустили аппарат, и прототип томографа выдал череду снимков. Вася смачно зевнул, и пока друзья переставляли датчики по-старому, быстро просмотрел записи для освежения памяти. Вновь готовность.
– Поехали? – спросил Свешников, запуская программу. Но Маргелов не ответил.

Глава 10 

Внезапная матерная тирада отвлекла лейтенанта от тяжких дум.
– Что случилось? – встрепенулся Петров, с удивлением замечая, что полуторка остановилась.
– Колесо пробили, тащ лейтенант, – с досадой ответил шофер и, открыв дверь, полез из кабины.
Петров огляделся. Из-за своей задумчивости он не смотрел по сторонам и теперь не представлял, где они находятся. И было отчего. Ведь от того, что на него навалилось, поистине растеряешься…
А началось все с ночного кошмара. Никогда еще Петрову не снились такие сны. Это было что-то ужасное – в него стреляли со всех сторон, пули рвали тело, а он шел к цели, и когда осталось сделать последний шаг, случилось нечто еще более…
Виктор вскочил, обливаясь холодным потом. Перед глазами еще стояло что-то ужасное, подавляющее волю. Большое, раздавливающее, закрывающее собой небо. Лейтенант вышел в коридор и под удивленным взглядом дневального жадно выхлебал несколько кружек воды. Стало легче, страшный и непонятный образ из кошмара отодвинулся и стал еще расплывчатей. Петров вернулся в комнату, а вслед ему сочувственно смотрел боец, и на его лице читалось – хорошо вчера командир на грудь принял.
Виктор прикрыл дверь, немного постоял, успокаиваясь. До подъема еще два часа. Он прилег на койку, в надежде еще поспать, но тут начался даже не кошмар, безумие. Перед глазами вдруг возникло изображение, похожее на киноагитки, которые всегда демонстрировали перед фильмами. Но он-то не в кинотеатре, даже не на сеансе кинопередвижки…
Взрывы, стрельба. Двигались танки. Вражеские. Колонны весело шагающих немцев, и вдруг на фоне всего этого проступила карта, на которой побежали темные стрелки. И Виктор с ужасом узнавал названия населенных пунктов и городов, в которые упирались эти стрелки. Минск, Гродно, Киев, Могилев… Ленинград в окружении. Большая стрелка уперлась в Москву. В Москву! И все это сопровождал голос. Низкий, с трагической интонацией, немного похожий на Левитана. Он звучал как бы издалека, но слова были жуткими: «Немецко-фашистские войска в нескольких десятках километров от Москвы…»
Во рту мгновенно пересохло. Петров вскочил, в стремлении выбежать на свежий воздух и надеясь избавиться от наваждения.
«Стоять!» – голос прозвучал как гром и заметался в голове звонким эхом. Протянутая к двери рука замерла, не в силах двинуться дальше. Даже сделать шаг не удалось. Тело будто уперлось в невидимое препятствие. Вот отступить неожиданно удалось. В голове кто-то хмыкнул, и Виктор решил – рехнулся. Появилось острое желание выпить. И было что – в тумбочке имелась фляжка с НЗ. Он шагнул к ней, однако рука вновь не смогла добраться до дверцы.
«Сядь и смотри!» – вновь громом раздалось в голове.
Направиться в какую-либо сторону кроме кровати не вышло, и Петров подчинился – уселся на койку.
И вновь страшные и невероятные кадры перед глазами. Гибнущее ополчение, курсанты-мальчишки… и вдруг кадры в цвете. Четкие. Насыщенные. Ломаная линия окопов. Все изрыто взрывами. Перед рубежом застыли горящие вражеские танки. Но приближаются цепи немцев, и врагов много, а в окопах застыла в ожидании горстка бойцов. Гранат нет, патроны давно закончились. Однако никто не струсил, не побежал, не отступил – некуда, позади Москва!
Виктор затаил дыхание, завороженно смотря на решительность в глазах бойцов. Они приготовились умереть в бою и захватить с собой как можно больше врагов. Вооружились кто чем – штык, топор, нож, саперка…
А враг приближается, уже рядом, вот-вот начнется последняя смертельная схватка. И вдруг на фланге оживает пулемет. «Максим» кинжальным огнем выкашивает вражеские цепи. Немцы залегают, пытаясь укрыться от беспощадных свинцовых трасс. Но за «максимом» виртуоз. Раненый, с мужественным лицом парень перекатывающихся и пытающихся перебежать немцев истребляет мгновенно. Пулемет замолк, а перед окопами осталось много замерших навсегда тел. И вдруг несколько врагов вскочили. Но пулеметчик начеку, и вражеские солдаты не успели укрыться за горящим танком… и вновь глаза бойцов. Выжившие собираются вместе и смотрят на закат. В них уже нет той решительности – умереть в бою, у них другой взгляд…
И тут вновь черно-белые кадры. На них Сталин. Сталин! Лейтенант невольно встает. А народный комиссар обороны начинает говорить: «Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники…»
Петров вновь завороженно смотрит, подтянувшись, словно на параде.
«…Война, которую вы ведете, есть освободительная, справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!»
Сердце у Виктора начало биться чаще. Слова-то какие! Сталина! Самого Сталина!
«Пусть осенит вас непобедимое знамя великого Ленина! За полный разгром немецких захватчиков! Смерть немецким оккупантам! Да здравствует наша славная Родина, ее свобода, ее независимость! Под знаменем Ленина – вперед, к победе!»
И на Красной площади начинается парад. Припорошенные снегом, стройными колоннами, с развернутыми знаменами войска шли, чеканя шаг, по брусчатке. Батальоны курсантов училищ, стрелковые, кавалерийские и танковые полки прямо с парада уходили на фронт.
«А через месяц 5 декабря началось контрнаступление Красной Армии под Москвой, в котором немецкие войска потерпели ощутимое поражение и были отброшены на 250 километров».
С удивлением Петров понял, что последнее прозвучало уже тем же голосом, который приказал смотреть и слушать. Он огляделся и, облизнув пересохшие губы, заикаясь спросил:
– К-кто вы?
То, что «голос» сообщил, повергло Петрова в шок. Как такое может быть? Как? Мысли спутались. Потомки… рождены через полвека… решили помочь… долгие годы войны и десятки миллионов погибших. Рука потянулась к тумбочке, и «гость» не стал на этот раз вмешиваться. «Выпей. Я понимаю – такое трудно осознать, – неожиданно поощрил его гость, и добавил: – Но без фанатизма!»
Водка провалилась внутрь словно вода, но напряжение слегка отступило. Виктор вдруг вспомнил те взгляды выживших бойцов. Сможет ли он так, как они? Погибнуть в бою за родину.
«Не так. Надо добиться, чтобы враг погибал за свою родину. Но если придется…»
Чуть подумав, Петров решил, что голос прав.
«Что мне нужно сделать?»
«Это правильный вопрос, – ответил гость. – Для начала сделай вот что…»
…Петров вышел и еще раз осмотрелся. С кузовов обеих машин выглядывали бойцы. Он махнул рукой, мол, сидите пока, и отошел к обочине. ГАЗ-АА неудачно раскорячился аккурат посередине дороги и в самом узком месте. Где именно они находятся и далеко ли до моста, определить тоже не вышло.
«Что скажешь? Где мы?» – «Ничего не скажу. Ты по сторонам не смотрел». – «А чего не подсказал?» – «Сам просил не вмешиваться и дать спокойно подумать».
Виктор поморщился и обошел машину. Шофер тихо ругался, присев у левого колеса.
– Ну что тут?
– Как и говорил, тащ лейтенант, – колесо пробито, – ответил боец и смачно сплюнул в дорожную пыль.
– Долго менять?
– Полчаса, это если помогут.
– Где мы? – спросил Петров у полезшего в кабину водителя. – Я тут задумался и по сторонам мало смотрел. Далеко до моста?
– Та не, тащ лейтенант, – ответил тот, гремя чем-то железным, – вон за поворотом еще немного.
Виктор посмотрел в ту сторону. В ста пятидесяти метрах грунтовка огибала куст ивы и терялась в лесу. Обернувшись, крикнул:
– Степаненко!
Подбежавшему сержанту приказал:
– Организуй тут помощь, а я пойду, гляну, не проще ли пешком добраться, пока ремонт идет.
– Есть! – козырнул сержант и крикнул бойцам: – К машинам!
А Петров зашагал по дороге. Обогнув куст, он увидел мост и неожиданно отпрянул назад.
«Ты чего?» – удивился Виктор, поняв, что это вмешался гость.
«А ты незаметно через кусты посмотри. Внимательно посмотри».
Недоуменно пожав плечами, лейтенант протиснулся сквозь стволы и, сдвинув чуть ветку, пригляделся.
Собственно, ничего в самом пейзаже особого не было. Этот берег был выше, и дорога спускалась к мосту по ложбине. Противоположный берег был низкий, по краям болотистый, и с обширной поляной, в отличие от этого. Слева от моста стояла сараюшка. Сам мост был деревянным, три метра в ширину, с одним рубленым быком посередине.
Вот что озадачило – обилие народа на том берегу. Слева стояла толпа людей, примерно в сотню-полторы. Картину дополняли несколько телег и большое коровье стадо справа, заполняющее поляну полностью. Особо выделялся десяток красноармейцев с лейтенантом, стоящие на этом берегу. Четверо перекрывали проход через мост, остальные цепкими взглядами осматривали окрестности. Сам лейтенант что-то выслушивал от маленького мужичка на том берегу и отрицательно качал головой. Виктор пригляделся к лейтенанту – тулья у фуражки синяя.
«НКВД? – удивился он. – Странно».
«Вот именно! – подтвердил гость. – Сам посуди – что тут делать НКВД, если с охраной моста может справиться и простой вояка. И почему перекрыли проезд? Какова причина?»
«Мало ли какая…» – недоуменно предположил Петров.
«А ты помнишь, я говорил – куда наступают немцы?»
«Сюда».
«Вот тебе и ответ, – хмыкнул гость, – и вновь подумай, для чего перекрыли проход через мост? А еще к вооружению приглядись».
Виктор вновь смотрит и поначалу недоумевает – что же не так с оружием? Затем понимает – у всех ППД, а когда он был в райцентре, ни у одного сотрудника НКВД их не видел. Даже вспомнил сетование друга о том, что у них автоматов даже нет. Однако это тоже не причина подозревать в них врагов. «Даже если ППД у простых бойцов? – хмыкнул гость. – Петлицы у них пехотные. Если и это тебя не убеждает, тогда остается единственное средство…»
Послышались шаги, и лейтенант двинулся назад.
– Тащ лейтенант? – удивился сержант, увидев появляющегося из кустов командира. – А вы что там…
– Да так… – неопределенно ответил Петров. – Как дела, Степаненко?
– Колесо сняли, Даниленко сам занимается.
– Так, Петрович… – неформально обратился к заму Виктор, – тут ситуация сложилась… подозрительная. Выяснилось, что мост уже охраняется. Десятком красноармейцев под командой целого лейтенанта из НКВД. Именно это и подозрительно. И есть уверенность, что это немецкие диверсанты.
– Почему? – удивился сержант. – Мало ли приказ какой?
– Нет, Петрович, я точно знаю, их тут быть не должно. Я о лейтенанте. У меня друг именно из НКВД в районе, так он говорил, что всех отправили в город на усиление. А лейтенантов в отделе всего двое, и я их знаю.
– Так мож он из другого отдела, – возразил сержант. – Проверить бы как. Вдруг не диверсанты.
– Вот я и думаю – проверить надо. Хотя факты… вот что сделаем! – решился Петров. – Я возьму шесть бойцов и на машине подъеду к мосту. Там проверяю документы у лейтенанта. Если они в порядке, то согласуем наши действия. Если выясню, что это диверсанты, то их уничтожаем.
Тут Виктор прервался, так как вмешался «гость» и посоветовал сделать умное и задумчивое лицо. Мол, командир думу думает. И Петров постарался, сделав знак сержанту – помолчать.
«Немного подкорректирую твои намерения, – хмыкнул гость, реагируя на мимику замкомвзвода, – так как ты решил взять тех бойцов, что имеют лучшие показатели по стрелковой подготовке, а остальных расположить на яру».
«Ну да, а что?» – удивился Виктор.
«То, что меткость нужна на большем расстоянии, – пояснил голос, – а в упор и так промазать сложно, лишь бы бойцы не растерялись. Я предлагаю сделать так – с собой берешь бойцов физически сильных и ловких. Самых метких размещаешь на гребне. Причем обязательно согласуй условный сигнал на открытие огня и втолкуй это всем бойцам, чтобы случайно не выстрелили невпопад. Определи сектора и цели для каждого бойца. Это обязательно. Потому что обязательно надо взять лейтенанта живым. Понимаешь почему?»
«Обижаешь».
«Не стоит, – вновь хмыкнул гость. – Ясно, что это “Бранденбург”, а вот кто именно, “соловьи” или еще кто, надо выяснить обязательно. И куда направлены другие группы тоже. Потом эти сведения и пленного передашь командованию или Грушину. Он хотя бы внятным оказался».
«Юрка такой всегда был, – подтвердил Виктор. – Значит, ты уверен – это диверсанты».
«Без сомнений, – усмехнулся гость. – Проверка только для тебя и твоих бойцов. Увереннее действовать будут».
«Хорошо, так и сделаю, – согласился Виктор. – И это, ты подсказывай, если что, вмешивайся, не стесняйся».
Сержант стоял в ожидании решения командира, и по мимике было видно, что он хочет задать вопрос. Важный.
– Говори, что хотел спросить, – поощрил его Петров.
– А если лейтенант взъерепенится? – выпалил Степаненко, – Откажется предъявлять документы и письменный приказ?
«А замок-то соображает!»
«Насчет приказа?»
«Именно!»
– Об этом не волнуйся, Петрович, – отмахнулся лейтенант. – Предъявит, никуда не денется. Иди, строй бойцов, объясним обстановку и задачу поставим.
Петров пристально смотрел на приближающийся мост. Руки подрагивали, и лейтенант старался это скрыть. Сказывалось напряжение и волнение от непривычной ситуации.
«Не волнуйся, – подбодрил его гость. – Все получится».
«Лишь бы бойцы не подвели…» – подумал в ответ Виктор.
«Ребята у тебя хорошие. Все поняли правильно. Не сомневайся. Ты ДОЛЖЕН, – выделил интонацией “голос”, – быть уверенным как внутри, так и внешне. “Бранденбурги” считают, что ты видишь в них своих. И твоя уверенность – преимущество. А твои ребята сделают все как надо».
Бойцы, когда командир озвучил обстановку, подобрались, лица стали суровее. На них читалось – вот, уже фронт, на который каждый так рвался, и враг. Упоминание о том, что это диверсанты, переодетые в красноармейцев, вызвало краткое недоумение, но и правильное понимание – враг коварен…
Двоих красноармейцев Петров выделил в охрану машины и заканчивающего ремонт водителя, остальных распределил по позициям. По совету «гостя» справа он разместил пятерых бойцов, остальных расположил по левую сторону склона. Причем каждому бойцу объяснил, как выбирать цель, одновременно инструктируя своего зама, которого оставлял за старшего. В Степаненко лейтенант был уверен – тот прошел хорошую школу в финскую и обеспечит скрытность и своевременное открытие огня. После чего Петров вернулся к исправному ГАЗ-АА, с которого предварительно перегрузили два ящика со взрывчаткой и боезапасом. Виктор сел в кабину, бойцы в кузов, и ГАЗ-АА, осторожно объехав по обочине раскорячившуюся посредине дороги полуторку, поехал к мосту.
«А нас уже ждут».
Расстановка у моста изменилась – двое остались у настила, двое с лейтенантом направились навстречу, остальные разошлись в стороны и сместились ближе к воде. И все, кроме двоих у моста, направили оружие в сторону приближающейся машины.
«Как по плану», – отметил Виктор.
«Так же действовал бы в подобных условиях».
«”Бранденбургов” этому учили, ну, действовать именно так?»
«Всему учили, включая захват любых стратегических объектов, – ответил гость. – Спецназ, блин, строительный».
Петров и удивиться не успел, как «гость» пояснил:
«Для секретности их тогда называли “800-я учебно-строительная рота особого назначения”». «Что за спецназ, ты хотел сказать ОСНАЗ?»
«Это я по привычке».
«Ты служил…»
«ВДВ! – веско сказал гость. – Воздушно-десантные войска. Считай ОСНАЗ».
«Ого! А звание? Лейтенант? Капитан?»
Тут Виктор почувствовал некоторое смущение «гостя». «Всего лишь старший сержант». После чего добавил: «Не смущает тебя, что тебе советы младший по званию дает?»
Немного подумав, Виктор ответил: «Видно подготовка в войсках качественно возросла, что тактике и младший начсостав обучают. И знаешь, нисколько не смущает. Вон Степаненко поболе моего знает и умеет, и ничего. И командир советовал прислушиваться к опытному заму».
«Да, хорошего зама ты имеешь. Кстати, есть байка подходящая, отец рассказывал. В дальнем гарнизоне жена одного из командиров рот собралась рожать, а роддом далеко. Снарядить машину в райцентр не проблема. Вот кого в сопровождение послать? Командир части распорядился – выделить в сопровождающие наиболее подготовленного оф… э-э-э… командира. Ему отвечают: все заняты – тот там, этот там… остальные, мягко сказать, в плане медподготовки – не очень… Тогда командир части распорядился: пошлите любого прап… э-э-э… старшину».
Виктор невольно улыбнулся и вдруг обнаружил, что напряжение его отпустило. Тем временем они уже подъезжали. Осталось два десятка метров до намеченного для остановки места.
– Готовность, – сказал Петров. – Ты патрон дослал?
– Дослал, тащ лейтенант, – ответил водитель.
Действие водителя заключалось в следующем – он выходит из кабины, карабин на плечо, находится рядом с дверцей и имеет скучающий вид. По сигналу падает и перекатывается под грузовик, стреляет в ногу ряженого лейтенанта, потом ведет огонь по выбору.
– Прими вправо и вставай.
ГАЗ-АА остановился, и Петров вышел.
– К машине! – крикнул он бойцам, после чего одернул гимнастерку, прошелся пальцами вдоль ремня, загоняя складки назад, укрепил фуражку и направился к ряженому лейтенанту.
– Лейтенант Петров, N-ский стрелковый полк, – вскинув в приветствии руку, представился Виктор.
– Лейтенант госбезопасности Петерсонс, – представился ряженый, не ответив на воинское приветствие. – Предъявите документы, лейтенант.
Петрова взяло зло. Стараясь не выдать своих чувств, он расстегнул клапан кармана и, выудив книжку, протянул ее лейтенанту.
«Чего он грубо-то?»
«Спокойно. Естественно, нам тут не рады. На акцент внимание обратил?»
«Обратил, но это еще ничего не доказывает. Латыш или эстонец…»
«Как удобно-то, чтоб акцент объяснить! Ты на глаза его и остальных посмотри».
Да, взгляды были неприветливые, даже больше враждебные. Однако и тут у Петрова имелось сомнение – враждебность можно объяснить подозрительностью, исходя из обстановки…
– Товарищ лейтенант, поясните причину блокировки проезда, – неожиданно для себя произнес Петров.
Ряженый оторвал взгляд от документа и посмотрел на Виктора. И Петров увидел откровенную угрозу.
«Ты что творишь?»
«Не мешай! – отмахнулся гость. – Я специально».
– Неужели приказ фон Ланценауера? – невозмутимо спросил Петров.
На миг показалось, что ряженый растерялся, но тут же взгляд стал жестким и красноречивым. И после пассажа «гостя» в глазах лейтенанта читалась уже не угроза, а приговор. Рука энкавэдэшного лейтенанта скользнула к ремню, сначала к тому месту, где у офицеров вермахта обычно располагается кобура, затем уже к боку. И все сомнения разом пропали. В следующий миг Виктор шагнул к ряженому, заблокировал руку, которая уже ухватилась за рукоятку пистолета, и одновременно нанес удар в кадык. Затем схватил за ворот, рванул лейтенанта на себя и изо всех сил крикнул:
– Бей!
Виктор упал, закрываясь ряженым лейтенантом, одновременно пытаясь вырвать из его рук пистолет. Удалось с трудом.
Грянувший залп оглушил. Ответные очереди были немногочисленные и короткие. Дольше всех отстреливался успевший скатиться под берег диверсант ниже от моста, но бойцы, что укрылись в канаве, и те пятеро, что на холме, плотным огнем заставили его замолчать.
Стрельба стихла. И Петров, осторожно приподняв голову, осмотрелся. Никто из диверсантов не двигался. Судя по ранениям, в каждого прилетело минимум по пять раз. И если на этом берегу установилась относительная тишина, то на другом наоборот.
Коровы, что спустились к воде, с началом перестрелки, взбаламутив воду, рванули на берег. Все стадо отшатнулось и начало быстро отодвигаться от моста. Люди тоже запаниковали, заголосили и попытались ретироваться, однако стадо быстро перекрыло все пути. И люди заметались меж испуганных коров.
Петров откинул замершего лейтенанта и встал. Взгляд зацепился за кровь на лацкане. На миг он запаниковал. Быстро оглядел себя, но ран не обнаружил.
– Веселков, Масютин… где вы там?! – крикнул Виктор, держа наготове отобранный ТТ и контролируя обстановку. – Ко мне, бойцы!
Красноармейцы поднялись из канавы, держа наготове винтовки. Не забыли инструктаж, отметил про себя Петров и показал двум бойцам проверить диверсанта под берегом, а четверым взять под контроль остальных – мало ли кого недострелили. Затем повернулся к лесу и дал отмашку Степаненко, и через пару секунд к мосту выдвинулся весь личный состав его взвода.
А сам Виктор склонился над ряженым. Тот не двигался, и Петров перевернул его, недоумевая – он что, убил диверсанта одним ударом в кадык? Все стало понятно, когда на правом боку Виктор увидел огнестрельную рану. Пощупал пульс с подсказки «гостя», но надежда не оправдалась – мертв главный диверсант. В досаде сплюнул, ведь в комплекте с «языком», да таким важным, все, что он ранее передал командованию, выглядело бы достовернее. Но делать нечего… что вышло, то вышло. А как вышло? Прикинув направление раневого канала, он поднял голову и пристально посмотрел под грузовик, где до сих пор находился водитель.
– Голубев, ну-ка иди сюда, – поманил он бойца. – А винтовочку на месте оставь от греха!
Водитель выбрался, весь трясясь как осиновый лист. Пот градом стекал с испуганного лица.
– Я… я, тащ к-к-комндир… я… – начал, заикаясь, говорить боец, – я как вы приказали…
– Голубь мой сизокрылый, – прищурился Петров, – я приказал по ногам стрелять, а ты за малым своего командира чуть не убил!
«Не ругай бойца, – сказал голос, – случилось то, что случилось. Смотри, как его трясет. Адреналин так и бурлит, вот-вот в обморок свалится».
Что за адреналин такой, Виктор узнал сразу же. «Это фермент, выделяющийся организмом в стрессовой ситуации, – пояснил гость, – так сказать, в опасной ситуации. Или при испуге. Сам-то ничего не чувствуешь?» И действительно, ощущалась какая-то эйфория, легкость в теле. Казалось – все по плечу. Диверсанты? Да хоть весь их батальон сюда подавай!
«Не обольщайся, – обломал его гость, – диверсов одолел и теперь круче гор и яиц? А действие адреналина недолгое, и с непривычки последствия бывают разными, иногда плачевными, в нашей ситуации. Не у всех, как у тебя, проходит. Вон, водителя твоего как колбасит-то!»
Хмыкнув на пассаж гостя и отмахнувшись от сбивчивых объяснений испуганного красноармейца, Виктор принялся обыскивать ряженого лейтенанта. В правом кармане гимнастерки нашлась красная книжка с гербом и надписью «НКВД». Книжка выглядела потертой и видавшей виды, однако год стоял 1941! «Фрицы явно перестарались в старении ксивы. Дальше ищи». Последующий осмотр принес еще одно удостоверение – серую книжку с нацистским орлом и свастикой, плюс овальный жетон с проточкой посередине и на бечеве. Открыв зольдбух, Петров прочитал – обер-лейтенант Карл Краузе.
«Я же говорил! – хмыкнул гость. – Осталось сломать пополам жетон и нижнюю часть сунуть в рот мертвеца».
«Обойдется», – ответил Виктор.
– Масютин! – позвал он бойца. – Обыскать всех. Ищите вот такие документы и жетоны. Книжек должно быть две!
И лейтенант показал какие.
«Правильно, – согласился гость, – пусть бойцы сами убедятся. – И внезапно добавил: – Гражданских поскорее успокой!»
Действительно, подумал Петров, оборачиваясь. Мало ли чего они вообразили за прошедший скоротечный бой. Подошедшему Степаненко он приказал:
– Трупы, как обыщут, убрать. Машину со взрывчаткой сюда, организуй минирование моста и рубежи обороны. Я пока с гражданскими разберусь.
Виктор направился через мост и за будкой обнаружил того мужичка, что переговаривался с ряженым. Мужичок от неожиданности вздрогнул, круглыми от страха глазами смотря на Петрова.
– Ты кто? – ткнул пальцем Петров.
– П-пастух, – заикаясь, ответил тот, – старший.
Послышался тарахтящий звук, и Петров тут же насторожился. Но тарахтение шло с того берега. Он увидел мотоцикл, который на спуске обогнал второй ГАЗ-АА, и узнал сидящего в коляске.
– Раз пастух, то организуй свое стадо, – вновь наставил палец на мужичка. – И вот тем растолкуй – бойцы Красной Армии уничтожили немецких диверсантов! Ясно?
Мужичок быстро закивал.
– Действуй, – махнул рукой лейтенант. – И быстро!
Придерживая свернутый кольцами кнут, пастух потрусил в сторону сгрудившихся в дальней части поляны гражданских, а Петров посмотрел на приближающийся мотоцикл.
– Какого черта его сюда принесло? – спросил сам себя Виктор и направился навстречу.
Переходя мост, он заметил, что в руках до сих пор держит наготове ТТ. На ходу попытался сунуть его в кобуру, однако там уже имелся свой, штатный. Тогда собрался сунуть его в карман, но голос с ехидцей спросил: «Сам себе ногу прострелить хочешь?» Виктор отсоединил магазин, затем, оттянув затвор и вытряхнув патрон, вернул боеприпас в магазин и вставил его в рукоятку. Только после этого ТТ оказался в кармане. Тем временем лейтенант спрыгнул с остановившегося мотоцикла, сделал знак бойцу оставаться на месте, поправил фуражку и, придерживая командирскую планшетку, направился к Петрову. Взгляд его скользил по суетящимся вокруг красноармейцам. Заметив сложенные в стороне трупы диверсантов, лейтенант словно на преграду налетел. Он подошел ближе, присел, взял в руку фуражку ряженого, задумчиво повертел ее, рассматривая. Затем поднялся и посмотрел на подошедшего Петрова. Взгляд не предвещал ничего хорошего.
– Почему ты нарушил приказ? – с ходу спросил он Виктора. – Почему изменил маршрут? Что тут произошло? Кто эти убитые? Почему тут сотрудник НКВД?
Каждый вопрос произносился на тон выше, при этом лицо друга багровело, глаза становились злее.
– Это немецкие диверсанты! – рявкнул в ответ Петров. – И нечего так орать!
И не давая другу опомниться, протянул заранее приготовленные документы с жетоном.
– Вот, посмотри.
Лейтенант схватил удостоверение с зольдбухом и принялся их изучать.
– Обрати внимание на дату выдачи и внешнее состояние документа, – сказал Виктор. – Затем сравни фото в удостоверении и в зольдбухе.
Дождавшись, когда лейтенант сравнит фотографии в обоих документах, Петров решил добавить фактов в копилку:
– А вот оружие. Кто причитал, что автоматов в отделе мало? А тут сразу в одном подразделении у всех! Причем… – тут в глаза Петрова бросились некоторые несуразицы, на которые прежде он внимания не обратил. – Мля! Это же «Суоми»! А издалека на ППД похож…
Лейтенант удивленно посмотрел на автоматы и тут же схватил один из них.
– Это тоже как факт, – добавил Виктор, – и если этого мало, тогда глянь сюда…
Наклонившись, Виктор оттянул ворот гимнастерки убитого, второй рукой потянул майку – и перед взорами предстал нацистский орел со свастикой.
– Видишь? Они в наглости своей даже белье на наше не сменили! – торжествующе произнес Петров. – Что скажешь, Юра? Думай пока…
Пришлось отойти от друга к подбежавшему старшему пастуху.
– Товарищ командир, можно ли перегонять стадо? – выпалил тот.
– А народ? – кивнул Петров в сторону вновь столпившихся у сараюшки людей.
– А они следом. Это же коровы, добро колхозное!
– Люди важней, коровы могут и вплавь. Короче! – прерывая возражения пастуха. – Гони, как сможешь, но и люди пусть переходят одновременно. Ясно? Выполняй!
И повернулся спиной, мол – разговор окончен и возражения не принимаются. Вернулся к задумчивому другу. На лице Чичерина отражалась сложная гамма чувств. Явно сбитый с панталыку лейтенант не знал, что и сказать.
– Но как ты узнал? – с недоумением спросил он. – Как? Когда? На какой странице это записал?
Петров явно не ожидал последнего вопроса и тоже удивился.
– Ты читал тетрадь? – сузил глаза Виктор. – Вместо того, чтобы передать куда следует?
– Я должен был знать, что я передаю, – ответил Чичерин. – И прочитав часть, я понял, что ты являешься более ценным, чем сама тетрадь. Поэтому выяснив, куда ты направился, двинул следом. Понимаешь?
Мотивы друга Петрову были ясны. Во взгляде его читался не только профессиональный интерес, но и простое любопытство, основанное на том, что они хорошо знали друг друга. Что Виктор, что Юрка вместе с детства – игры, школа… всегда неразлучно. Только в училище их дороги разошлись, после того как Чичерин отличился! Его заметили и направили проходить службу в Наркомат внутренних дел. И теперь друг хочет знать…
– Откуда ты это все взял? Что за позывной такой – Феникс?
– Юра, – проникновенно произнес Петров, – как военнослужащий и особенно сотрудник НКВД, ты должен знать, что означает ОГВ! И слышать от тебя подобные вопросы мне дико.
– Я знаю, что такое ОГВ! – раздраженно отмахнулся друг. – Однако я знаю тебя.
Ответить Виктор не успел. Подбежал Степаненко.
– Товарищ лейтенант госбезопасности, – вытянувшись во фрунт и козырнув, обратился замкомвзвода, – разрешите обратиться к командиру?
– Разрешаю.
– Товарищ лейтенант, заряды установлены, – доложил Степаненко, – куда тянуть провод?
Виктор перешел ближе к краю съезда и посмотрел на центр моста. Бойцы, что устанавливали заряд, уже перебирались по внешнему краю вдоль перил, так как по мосту уже шли коровы. На центре у «быка» остался только красноармеец с катушкой.
– Куда ящики установили?
– В опору меж венцов просунули, – пояснил замкомвзвода, – иначе никак.
Петров кивнул – мощности взрывчатки из двух ящиков хватит не то что разрушить до основания мост, но и углубить фарватер на пару метров. Хотя «гость» не согласился с углублением фарватера, мотивируя какими-то незнакомыми физическими терминами.
– Провод протащите вдоль перил понизу, – указал Виктор, «слушая» подсказки «гостя», – потом по канаве вон к тем кустам. Концы зачистить и воткнуть в землю пока. Окопы готовы?
– Так точно, готовы.
Раз Степаненко говорит, что готовы, значит, так и есть. Маскировка на высоте, раз от моста рубежи не видно.
– Да, – вспомнил свои недавние намерения Петров, – вооружи самых подготовленных бойцов трофеями и распредели весь боезапас к автоматам. И машины отсюда отгони. Действуй.
И вновь посмотрел на мост. По мосту частью двигались коровы и частично люди, прижимаясь к перилам. С вещами в чемоданах, сумках и просто тюках. Не у всех были вещи с собой. Кто-то направлялся по делам, а кто-то на всякий случай решил уйти в более спокойный район, подальше от войны. Например, солидный мужик, выделяющийся одеянием священника, что пропускает вперед спешащих перейти на другой берег обывателей. Куда идет этот поп? Явно по своим религиозным делам. Даже сейчас не прекращающий делать свое дело – иногда он мелко крестил проходящих мимо граждан. А остальной народ… возможно, что-то почувствовав, или на основании гуляющих слухов о приближении врага, мало ли как узнали. Виктору самому пришлось убеждаться в приведенных «гостем» сведениях, позвонив, после длительных уговоров связиста, по двум направлениям. По одному номеру ответ сопровождался паническим матом на фоне стрельбы, по-другому вообще ответили по-немецки. И насколько Виктор помнил школьный курс немецкого, стало понятно, что его с ходу назвали Иваном и посоветовали заранее сдаваться. Ничего не сказав связисту, он ушел, слушая наставление «гостя»…
Вздрогнув от воспоминания, Виктор решительно шагнул к Чичерину.
– Слушай меня внимательно, Юра. И прими к сведению, что на все ответить я тебе никак не смогу. Сам должен понимать. – На это Чичерин кивнул, и Петров продолжил: – Сюда движется танковый клин немцев. А в полку ни сном ни духом. Там готовы только к выдвижению в сторону фронта, но никак не к обороне. Представь, что случится, если на марше внезапно для полка произойдет встречный бой? Так что бери ноги в руки и выдвигайся в расположение полка, доложи про все, пусть готовятся к обороне, а сам, как носитель ОГВ, к своему начальству с тетрадью. Я даже одну машину с охраной тебе дам. И не вздумай попасть в плен. Если информация попадет к немцам…
Тарахтение послышалось внезапно, и звучало оно уже со стороны возможного появления врага. Петров понял, что они не успели – на поляну выскочил мотоцикл, и сидящий в коляске пулеметчик с ходу открыл огонь.
– К бою! – заорал Виктор истошно, толкая друга в канаву и скатываясь туда следом.
Пулеметные очереди вспороли водную гладь реки и уткнулись в мост. Появилась еще пара мотоциклов, сразу включаясь в обстрел. Часть коров в испуге бросилась в стороны, часть в реку. А на мосту гуляла смерть – пули впивались в коров, рвали тела кинувшихся в панике через мост людей. Ответный огонь красноармейцев заставил заткнуться вражеских пулеметчиков, но ненадолго. Немцы, быстро сориентировавшись, отступили и начали обстреливать уже противоположный берег. Видимо, к ним присоединились еще мотоциклисты, так как огонь стал плотнее. Петров приподнялся, чтобы осмотреться, и тут же пришлось вновь вжаться в землю. Увиденное вызвало злость – никто не успел перебежать на этот берег. Окровавленные туши коров и убитые люди устилали весь мост. Боец у мотоцикла укрыться не успел, и теперь лежал, распластавшись…
У моста из уцелевших остались только Петров и Чичерин. Немцы долго тянуть не будут. Этот мост им нужен, не зря сюда «бранденбургов» посылали. Подтянут броню и раскатают оборонявшихся орудийным огнем. Жаль, что «граников» до сих пор не придумали, посетовал «гость», заканчивая свою мысль. И Петров согласился – тянуть нельзя, надо действовать.
– Юра, давай по канаве, ползком, мои бойцы прикроют.
– Без тебя я не уйду…
– Я приказываю тебе! – взбесился Петров, заорав так, что Чичерин отшатнулся. – Как более опытный, понимаешь?! Ты должен уцелеть и доставить тетрадь куда надо. Понял?! Я следом, как только ты пройдешь!
По глазам друга стало ясно – понял, что спорить бесполезно. Посмотрев в сторону рубежа, Петров нашел своего зама – тот укрылся в крайних кустах, куда тянулся подрывной провод. Оттуда огонь по врагу не велся, и правильно, не надо выдавать позицию. Поняв, что сержант видит его, начал подавать знаки – прикройте, мол. Степаненко его понял сразу и показал это знаком.
– Двигай! – хлопнул по спине друга Виктор.
Чичерин ползком двинулся по канаве, прополз до места, где канава заканчивалась, и по сигналу сержанта кинулся к рубежу, а бойцы открыли плотный огонь по врагу со всех стволов. Друг успел нырнуть за рубеж, и Петров облегченно выдохнул. Теперь его очередь. Он уловил внимательный взгляд сержанта, приготовился двигаться, и вдруг вражеский огонь стал еще плотнее. Глянув на тот берег, Виктор понял – подъехали броневики и пулеметов прибавилось. Слышался еще гул, это означало только одно – танки.
– Хреново дело, – пробормотал Виктор, вжимаясь в землю. Шанс был только у одного, и он правильно сделал, что отправил друга первым. Это было важно!
Пули взрывали грунтовку, свистели поверху, и Петров понял, ему уже точно не уйти. Тогда он повернулся и начал подавать знаки заму: взрывай! Степаненко показал знаками: не могу, уходи, командир. Сделав злое лицо, вновь знак: ВЗРЫВАЙ!
– Взрывай, сукин сын! – крикнул он как мог.
Лицо сержанта посерело и стало каменным. Он кивнул.
– Ну, сделал что мог, – сказал Виктор, откинувшись на спину. – Спасибо тебе, «гость» из будущего.
«Меня Васей зовут. Прости, что сразу не представился».
– Ничего, не в обиде, – улыбнулся Виктор и недовольно буркнул: – Почему он тянет?
Посмотрев на сержанта, Виктор не сразу понял, что именно тот пытается знаками сказать. Наконец дошло – машинка подсоединена, но где-то поврежден саперный провод. Сам провод он видел – от кустов, по канаве и до моста был целым, а там линия проходила вдоль перил и была не видна для Петрова. Немцы плотно стреляли по мосту, возможно повреждение там.
– Вот и дело нашлось, – пробормотал лейтенант, поворачиваясь и осторожно выглядывая.
Враг обстрел не прекращал, но пули теперь летели к опушке. Однако это ничего не значит, долго ли перенести огонь? Надо добраться до места разрыва провода. «Смогу ли я? – пришло в голову Виктору, и тут же, подавив в глубине липкий страх, ответил: – Смогу! Те ребята под Москвой были готовы грызть врага, лишь бы не пропустить…»
Виктор вскочил и, быстро перебежав по настилу, нырнул за тело убитого мужика. Несколько пуль пропели поверху, часть впилась в мертвое тело бедняги. Стрельба усилилась. Красноармейцы, поняв, что задумал командир, вновь открыли огонь по врагу, пытаясь помочь лейтенанту. Воспользовавшись секундным замешательством немцев, Петров бросился к лежащей поперек моста коровьей туше. Уже почти добравшись до этого укрытия, Виктор запнулся об тело женщины и, уже падая, почувствовал тупые удары в ногу и два вбок. Рухнул за тушу, упав в лужу крови. Успел увидеть священника, привалившегося к перилам с перебитыми ногами, и саперный кабель совсем рядом, и само повреждение – одна линия разорвана. Из последних сил протянул руку, но сознание погасло…
– Господи Иисусе Христе, помоги грешному рабу… – тихое, с надрывом, бубнение вплыло в сознание сквозь затихающую боль, – …спаси мя грешного, в мире насилия и войны.
Грузное тело рядом не шевелилось, но именно оно стонало и шептало молитвы:
– …Отец мой Небесный… не отвергни молитв… помилуй мя, Отец мой Небесный…
С трудом приподняв голову, Виктор увидел священника. Из глаз его текли слезы, смешиваясь с кровью из разодранной щеки. Кровь пузырилась, когда священник шептал слова молитвы.
– …помоги, душу спаси мою грешную.
Петров попытался дотянуться до перебитого провода, но не смог. Чуть переждав, вновь попытался, но смог только чуть сдвинуться. Силы пропали. «Вася, Вася, ты тут?» Ответная мысль задержалась на пару секунд: «Тут… я». И Виктор внезапно понял – гость пытается взять на себя часть боли. «Погоди…» Петров попытался приподняться и взглянуть в сторону кустов, где укрылась группа подрыва. Далековато, но взор прояснился, и внезапно вместо сержанта увидел лицо друга. «Дурак! – выругался лейтенант. – Какой же он дурак. Ведь все понимает, а что творит?!» – «Брось… не ругай… – пришла натужная мысль, – он друга бросить не может… действуй…»
Вновь попытка дотянуться до провода. Не хватало достать его совсем чуть-чуть, а сил сдвинуться вперед и вовсе не было. А священнику только рукой шевельнуть.
– Отче, – прохрипел Виктор, – батюшка, ты слышишь меня? Эй, очнись! Провод подай! Слышишь?
Но священник на призывы не реагировал, лишь молился, и постепенно слова становились тише и медленнее. Новая попытка удалась – до провода дотянулся, но силы иссякли и сознание померкло.
– Господи-и-и! – взвыли рядом. – Они не ведают, что творят!
Виктор очнулся. В руке зажат провод, а священник куда-то смотрит и в глазах его ужас.
– …не ведают, что… творят… не ведают… творят… – Кровяной пузырь на щеке лопнул, и священник затих. А Виктор попробовал посмотреть, что так напугало попа перед смертью. Он не смог даже приподняться, но и не стоило. По приближающемуся лязгу и стало ясно – на мост наползал Т-III. Послышался неприятный звук, и Петров понял, гусеницы наползли на тело убитого. Ужас прострелил все тело. Немцы едут по телам. По телам!
Но именно ужас придал сил. Надо соединить провод! Надо!
«Давай!» – взвыл голос внутри. Пуля перешибла провод, но при этом сняла часть изоляции. Не надо тратить силы и время для зачистки жил, осталось только скрутить. Виктору удалось сложить концы и пару раз повернуть. Сознание вновь поплыло, тогда он просто зажал контакты в кулаке. Этого хватит. Теперь приподняться. Дать сигнал. Вон лицо друга. Он смотрит сюда. Он поймет!
– Взрывай! – но сил крикнуть нет. Звуки пропали, лишь тонкий писк в голове. Губы шепчут: взрывай! Читай по губам, Юра, читай! Как в детстве могли читать по губам: взрывай, Юрка! Взрывай! Взрыва-ай!
Брызнуло чем-то мерзко-тошнотворным, навалилось и стало вдавливать…
– А-а-а…

Глава 11 

Зажужжал принтер.
– Что печатаешь? – отвлекся Сергей от пайки шины.
– План «Ост», списки Героев Советского Союза. И еще кое-что.
– С планом согласен, а списки-то зачем, если на хард скачали? Посмотрим, коли понадобится.
– На всякий пожарный, – ответил Паша, вглядываясь в монитор, затем начал что-то записывать.
Сергей отключил паяльник и направился к окну. Открыл фрамугу, вдохнул свежего воздуха. Повернувшись, заметил, что сосредоточенное лицо Свешникова на мгновение посветлело.
– Что, Паш, эврика посетила? – спросил Жуков.
– Думаю, причинную цепочку вселения нашел… – пробормотал Паша. – Почти.
– Да? – оживился Сергей. – И почему почти?
Он подошел к Свешникову и заглянул в монитор.
– Вот смотри сюда, – Паша показал на несколько строк, – потом сюда.
Сергей посмотрел на монитор, потом на листок. Немного подумал.
– Пока не понял. Цифры, буквы, символы… абракадабра какая-то.
– Ага, я тоже поначалу так подумал.
– Погоди… – пробормотал Сергей, вглядываясь в монитор. – Этого же в программе не было! Это же файл моделирования три-де модели снимка? Так тут не это должно быть…
– Именно, что не это! – перебил Паша. – Но программа почему-то прописывает тут.
И Свешников показал на строчку.
– И что это?
– Какие-то данные, которые сбрасываются перед очередным запуском. Я просмотрел всю программу и нашел лишнее в этом файле. Затем начал снимать с файла значения со всех наших выходов, потом сравнил. Вот смотри, – вновь показал на распечатку Паша, обводя строчки карандашом. – Я вычислил три группы символов. Эта группа во всех выходах оставалась неизменной. Две другие каждый раз менялись.
– Так-так, – еще более оживился Жуков. – Значит, есть возможность управлять вселением?
– Возможность есть, – кивнул Свешников. – Однако сначала надо расшифровать эти символы – что к чему идет и на что влияет.
– Если первая группа не менялась, и время попадания одно и то же…
– Я и предположил, что это координата во времени, – кивнул Паша. – Вторая группа символов, с большим количеством, считаю, координата в пространстве. Третья группа, самая большая, считаю, это сама личность, куда мы вселяемся. Первую и вторую группу еще как-то можно вычислить, на основе времени и места попадания, только понять – какой символ, какой цифре даты и координаты соответствует. Вот с третьей группой полная засада. Даже предположений нет.
– Может, после расшифровки первой и второй ключ и к третьей найдется? – предположил Сергей.
– Может – да, а может – нет. Я еще покумекаю над этим, – Свешников немного помолчал. – Думаю, после возврата Васи надо сделать еще выход. – И видя, что Жуков собрался возразить, добавил: – Короткий! В третьей группе символов надо выставить постоянное значение, есть мысль, как это сделать, затем включаем аппарат на десять минут. Этим мы проверим – куда и в кого попадем, что, возможно, поможет найти ключ. Одновременно проверим – что будет при принудительном выходе. Мы ведь не пробовали выключать аппарат до гибели носителя.
Сергей немного подумал и согласился.
– Но потом однозначно перерыв.
– И отдых, – кивнул Паша. – Мы тут одичали уже. Кстати, на какой стадии готовности дубликат?
– Почти готов. Монтаж выполнен. Мне допаять еще одну шину осталось. Еще датчики расположить и все.
– Тогда допаивай, а я над программой покорплю.
Минут двадцать друзья сосредоточенно работали.
Сергей допаял последний контакт, удовлетворенно откинулся и посмотрел на Свешникова.
– Я закончил.
– Я тоже. Написал подпрограмму. Теперь есть возможность управлять координатами, и они будут сохраняться в папке «История».
– А-а-а! – Короткий сдавленный крик заставил друзей метнуться к аппарату, чтобы удержать Васю, но Маргелов даже не пошевелился. Бледный, лицо перекошено, руки и ноги скрючились, будто сведенные судорогой. Дыхание такое, будто вдохнуть не может.
– Окно шире! – крикнул Свешников Сергею, прыгая обратно к столу.
Выхватив из барсетки ингалятор, Паша прыснул им в распахнутый рот Маргелова. Затем вместе с Жуковым приподняли друга.
– Все-все, ты дома, – забормотал он успокаивающе. – Слышишь, Вася? Ты дома.
Маргелов затих. Дыхание его выровнялось, но было еще учащенное. Взгляд стал осмысленным.
– Н-не-на-виж-ж-у! – выдавил, заикаясь, Вася. – Т-твари фашист-тские!
В руку сунули кружку и помогли донести до рта. Вася жадно выпил воду. Потом поднялся, отстранил друзей и сам направился в туалет.
– …а твари эти… по телам. Некоторые живы еще… – и Васю передернуло. – Как же я их ненавижу!
Маргелов стиснул чашку. А друзья переглянулись.
– Вась, мы тут нашли кое-что и решили короткий выход сделать. Чтобы одну теорию проверить. Ты не против?
– Когда я был против? – ощерился Вася. – Готов хоть сразу!
– Э, нет! – возразил Сергей. – Ты пока в пролете. Идет Паша, это его открытие.
– Что за теория?
– Ну, не совсем теория. Просто Паша обнаружил один файл в программе. Возможно, именно он отвечает за время и место попадания.
– Погодите, – посмотрел недоуменно на друзей Маргелов, – когда вы программу проверяли, его не видели?
– Видел, – ответил Свешников, – да значения не придал поначалу. Потом начал сравнивать, но вам не говорил, пока не понял, что это такое. Короче – группа символов, возможно координата места, времени и личности.
– Ну вас! – отмахнулся Вася. – Я пока не отошел, чтобы нормально соображать. Давай запускай аппарат!

* * *

Павел тонул. В жгучей и невыносимой боли. Он буквально нырнул в это море. Жгло так, будто он попал не в тело, а в мартен в разгар плавки. Мотаясь в стороны, он пытался найти хоть какой-то уголок, чтобы притушить эту боль, найти спокойное место, но любое движение, даже малое шевеление, причиняло боль. Внезапно все пропадало на миг, и в это короткое время вдруг появлялся запах перепрелой травы. Этот запах был настолько резким, что затихшая боль буквально взрывалась. И все начиналось заново. Время будто остановилось, оно потеряло всякий смысл, все измерялось только взрывами боли.
В небольших паузах запах прелой травы начал меняться на смесь медикаментов и пота. Стал слышен гул, похожий на гул множества голосов. Он то усиливался, то пропадал, становясь еле различимым шепотом.
– Боец… – внезапно прогремело в голове набатом, и на мгновение боль отступила.
Сквозь приоткрытые веки стали различимы нависшие белые глыбы. Набат оформился в усталый женский голос:
– Имя и фамилия неизвестны, документы обгорели… – голос начал стихать, плавно отдаляясь, – пулевое ранение… осколочные ранения… ожоги… ожог… ожо…
Голос затих, и вернулась боль. Она была столь резкой и невыносимой, что мир превратился в черное нечто. И в этот миг что-то пропало. Исчезло навсегда. Павел попытался осознать, что же он потерял? Осматриваясь, если это можно так назвать, внутри себя, он пытался понять – чего стало не хватать? Но вокруг было пусто. И это странно… пусто…
Паша внезапно понял – он тут один. В теле нет иного сознания, кроме его, Павла Свешникова. Как так? Может ли быть подобное? Родное сознание покинуло тело, оставив гостя полным его хозяином. Ушло, как джинн от надоевшей за тысячелетия лампы. Джинном Паша себя не ощущал, имея лишь одно желание – поскорей вернуться обратно. Одно радовало – боль перестала мешать мыслям. Она не стихла, просто потеряла остроту и напор, стала немного привычной.
Паша попытался открыть глаза. И их словно обожгло яркостью – лучик солнца светил прямо в лицо. Попытка поднять руку, чтобы прикрыть глаза, привела только к новому взрыву боли. Корчась и чувствуя, что мир вновь собирается превратиться в ничто, он прохрипел, с трудом разлепляя губы:
– Пить! – Жажда была даже сильнее боли. Язык, казалось, распух и прирос к гортани. Жажда буквально сводила с ума, и никуда от этого не деться.
Внезапно к губам прикоснулась прохлада. И Паша невольно подался навстречу. Потекло по губам. Кто-то что-то сказал, но из всего сказанного он ничего не понял. Паша приоткрыл глаза. Расплывчатая белая глыба медленно оформилась в склонившуюся над ним девушку в халате. В ее руках кружка и ложка, которую она осторожно поднесла к губам Паши. И живительная влага потекла внутрь. Совсем чуть-чуть, но это было… было… восхитительно!
Лицо девушки показалось необычайно красивым. Нет, не просто красивым. Она была ангелом!
– Вы меня слышите? – спросил его ангел. – Если трудно говорить – два раза моргните.
– Мне не трудно, – прохрипел в ответ Паша, стараясь не морщиться от боли.
– Это хорошо, что вы пришли в сознание. Ваша красноармейская книжка обгорела. Как ваша фамилия и имя?
Павел моргнул два раза, решая – что говорить. Хозяина тела нет. Кто и кем он был? Какое имя и какая фамилия?
– Вы ничего не помните? – спросила девушка, по-своему поняв молчание ранбольного.
– Нет… не помню.
– А звание и часть?
– Не помню, – повторил Паша. – Где я?
– Вы в госпи… – больше ничего Свешников не услышал. Его будто за шкирку выдернули из тела, и по глазам резануло ярким светом…
…Паша вскочил, очумело озираясь. Увидел друзей, облегченно выдохнул. Быстро ощупал себя и возмутился:
– Какого хрена так долго тянули?!
– Ты че, Паш? – оторопел Сергей. – Десять минут. Не больше, не меньше.
– Да? – удивился Свешников. – А мне эти минуты вечностью показались.
– С чего это? – спросил Маргелов.
– В тяжелораненого попал. Как понял, в госпитале бедняга. Больше ничего выяснить не смог. Блин! – выругался Паша. – Ну и испытал же я… – он задумался, вспоминая: – Пулевое, осколочные и ожоги…
– Не понял, – удивился Сергей, – ты что, сразу как вошел, все чувства ощутил?
– Ага, – кивнул Свешников.
– А на кой ты сразу включился?
– На той! – ответил Паша. – Деваться было некуда, включило само! Хозяин тела-то тю-тю.
И, глядя на вытянувшиеся лица друзей, пояснил:
– Сознания как такового не было. Тело есть, души нет.
Сергей и Вася переглянулись.
– Жизнь на одном биосе, – сказал Вася.
– Каком биосе? – не понял Свешников.
– Это мы с Серегой тело с отсутствующим сознанием с компьютером без операционки сравнивали, когда ты в Маевском был. Все думали – как так выходит?
– Э-э-э… – Свешников недоуменно поморгал, – так мы с помощью аппарата это делаем, а тут… а тут или душа от боли отлетела, или боль и мое внедрение ее вышибло. Блин, как хреново получилось.
Помолчали, задумавшись. Потом Сергей спросил:
– А сколько тело без души прожить может?
– Откуда я знаю?! – взорвался Паша. – Сутки, неделю, может, год. Но это в наше время, а не в госпитале сорок первого. Не забыли, что там еще антибиотиков как таковых нет? Я еще тут… своим появлением добавил.
– Погоди, не кипятись, – сказал Сергей. – То, что бедолага погибнет… или погиб почти, не наша вина. Сам подумай – ты немного хирургом побыл, смог ли выжить человек с такими ранениями? Вполне может быть, именно твое внедрение удержало тело от смерти.
– Не я хирургом был, – буркнул Паша. – И парню от этого не легче. Море боли… и никто не поможет…
– Можно помочь!
Друзья уставились на Маргелова.
– Появляться в теле на малое время, – сказал Вася. – Это единственное, что мы можем.
– А смысл? Как тело без души будет жить? Терпеть эту адскую боль?
– Смысл? – задумался Вася. – Раз живой, то есть смысл. А терпеть надо! От нас не убудет.
– А то, что сознание ушло? Возможно, безвозвратно.
– Будем надеяться – что нет, – ответил Вася, поднимаясь. – Нельзя просто бросать так его. Помочь надо. И я готов хоть сейчас. – И он шагнул к аппарату.
– Не, Васек, – покачал головой Сергей, останавливая друга. – Моя очередь.
Он сел на кушетку.
– Десять минут, – сказал Жуков. – Поддержим жизнь парня. Заодно проверим, туда ли попадем. И на сегодня всё. Включай!
– Сейчас, только координаты зафиксирую… – отозвался Свешников. – Запускаю!
Пока Сергей лежал под аппаратом, Паша занялся расшифровкой координат, а Васе сунул распечатку плана «Ост». Заодно пояснил – зачем это надо. Маргелов попенял, что он и сам понимает, и уткнулся в текст.
Десять минут прошли незаметно. Друзья, окунувшись в дело с головой, за временем не следили, полагаясь на работу таймера. Тот отключил программу и просигналил, но все равно Жуков вскочил неожиданно для друзей. Так же очумело огляделся и выругался.
– Ну и как? – спросил Паша.
– Что говорить – хреново, – признал Сергей и вытер выступивший пот. – М-да… ты прав, Паша. Сознания в теле нет. Бедолага…
– Ага, значит, координата личности подтвердилась. – И Свешников что-то начал записывать.
– Так, всё! – поднялся Сергей. – На сегодня завязываем. Отдохнуть надо.
Друзья собрались, вышли, заперев все двери, и направились на выход. На улице остановились.
– Паша, тебя подвезти? – спросил Жуков.
– Не, я пешком доберусь. Сейчас до магазина, продуктов прикупить, а там…
– Как знаешь. Пока! Встречаемся послезавтра в восемь.
Пожав друг другу руки, друзья разошлись в разные стороны. Маргелов с Жуковым на стоянку, а Свешников к супермаркету.

* * *

В кафе был уютно – удобные кресла вокруг столиков, бра с мягким свечением, из динамиков льется мелодия. Что-то лирическое и совсем не мешает сосредоточиться. В руках чашка с кофе. Причем эта чашка вторая в его жизни. Что его подвигло вместо чая или сока заказать сваренный в турке кофе? Возможно, растерянность от случившегося. А возможно, от чувства чего-то неправильного…
У входа в торговый центр к Свешникову обратились трое молодых людей – две девушки и парень, на дикой смеси нескольких языков – английского, немецкого и русского. Причем больше речь велась на немецком с примесью английского, а на русском было услышано всего два слова – «спасибо» и «пожалуйста», невпопад вставляемые в речь. Из всей абракадабры Паша понял – перед ним туристы из Австрии, и они хотят посетить кремль, и просят подсказать – как им до него добраться.
Неожиданно для себя, и на радость австрийцев, Свешников на чистом немецком объяснил – что можно пройти пешком вон по той пешеходной улице, которая выведет их аккурат к площади перед кремлем. Обрадованные туристы горячо поблагодарили Свешникова и направились в указанную сторону, а Паша застыл, пораженный внезапным открытием.
Дело в том, что из иностранных языков он изучал только английский. Уровень владения достаточный для общения в интернете и неспешной беседы. Но по-немецки Свешников знал только известные фразы из фильмов, типа «их бин больной» и «дас ист фантастиш».
Пораженный Паша, как сомнамбула, зашел в торговый центр и остановился в центральном фойе, с недоумением оглядываясь вокруг. Именно в этот момент пришло чувство чего-то неправильного. То ли чего-то не хватает, то ли появилось что-то непривычное. Еще показалось, что на причудливый дизайн оформления фойе и бутиков изумленно смотрит не Свешников, а лейтенант Григорин. Паша тряхнул головой, отгоняя наваждение. Требовалось осмыслить открытие, и Свешников решительно направился в кафе.
На дне причудливый узор кофейного осадка. Паша крутит чашку, вглядываясь в этот узор. Какие-то мрачные ассоциации приходят на ум. Эта клякса на дне на убитого похожа…
Свешников разозлился. Вот блин, до чего дошел, на кофейной гуще гадать! Он поставил чашку на стол и собрался с мыслями. То, что ему почудилось наличие в собственной голове чужого сознания, это просто от изумления. Это понятно. Вот с немецким языком надо разобраться. Он набрал в смарте пару запросов и нашел сайты на немецком. Затем еще запрос…
– Wer sich tief weiß, bemuht sich um klarheit, – прочитал Паша, прислушиваясь к произношению. – Wer der menge tief scheinen mochte, bemuht sich um dunkelheit.
Звучало внушительно. Однако ясно, что за немца его никто бы не принял. Произношение не то. Но читать и, скорее всего, писать на языке Ницше он мог свободно. Именно это придало мыслям нужный импульс. Итак – знание немецкого это следствие попадания в Григорина, немца по происхождению. Пусть пробыл он в теле лейтенанта всего пятнадцать минут, но этого, по-видимому, хватило. Кроме того, знания добавились от Миши Маевского. Он хоть и не немец, однако немецким овладел благодаря родителям и школе. Еще промелькнула мысль, что помогла латынь, которую Маевский изучал в медицинском, но это спорно.
Так, с языком вроде разобрался. Теперь следующий вопрос – чувство неправильного, похоже на то, что он испытал, попав в бедолагу в госпитале. Но с тем случаем уже разобрались – сознание бойца покинуло тело. А тут что?
Паша посмотрел через витрину на линию фойе. Обычные люди – отдыхают, занимаются шопингом. На витринах обычные вывески о распродаже. Цены обычные… или необычные?
Сложно сказать. Паша если и ходил в магазины, но на цены особо внимания не обращал. Шел конкретно за чем-то нужным, находил и сразу к кассе. Шопинг его не прельщал – какое удовольствие от хождения меж торговыми рядами? Разве что-то техническое покупать, вот тут он мог и подумать над ценой… хотя тоже цен не помнил.
Вновь взгляд скользит по проходу. Напротив кафешки брендовый бутик с вывеской о распродаже джинсов. На взгляд Паши, очень даже дешево «левайсы» стоят.
Свешников скосил глаза на чек за кофе. Цену ему назвали при оплате, но он, занятый мыслями, слова мимо ушей пропустил. Хм, недорого, совсем недорого. Хотя с чем сравнить? Опять же при посещении подобных заведений он на цены не очень-то обращал внимание. Странно, низкая цена немного удивляет, однако это не показатель изменения. Что же еще? Однако в голову больше ничего не приходило.
У соседнего стола сидит девушка, увлеченно разговаривая с кем-то через скайп. А чего я туплю, подумал Паша, открыл браузер и полистал новости. Затем набрал – Великая Отечественная война, открыл первую ссылку – и обомлел…

* * *

Маргелов наслаждался. Воздухом, что упругим потоком давил в грудь. Приятным на слух, сердитым звуком байка. Именно байка, ибо мотоцикл звучит банально. А также движением. Не ездой. Так пусть обычные мотоциклисты говорят. Нет, байкером Василий себя не считал, хотя многое из байкерской философии соблюдал. Покорять пространство и лететь навстречу ветру это так здорово!
И еще байк не покупается, иначе он и есть мотоцикл. Стальной конь собирается собственными руками. Байк Вася сделал именно сам, взяв за основу устаревшую модель «Урала». Двигатель перебирал и модернизировал сам. Сам придумал дизайн бака. Если надо было что-то проварить, то просил друзей, что делали это лучше Василия. Красил тоже сам. В результате вышел оригинальный байк со своим стилем и характером. Чем не конь, пусть и стальной? Стальной конь, железный друг. Все как надо.
Тут скорость вовсе не важна. Важно ощущение движения. Агрессивное движение не для байкера. Не к лицу это. И выжимать полную мощь из мотора просто ради понтов тоже. Вася один раз только допустил полный газ при испытаниях. Зачем гонять? Иначе выйдет как в анекдоте. Когда Маргелов его в первый раз услышал, то долго хохотал. Суть в том, что мотоциклист, обогнав авто, дождался его на заправке и задал водителю мучивший его вопрос: «Братан, когда я тебя обогнал, подруга сзади меня сидела?» Как можно так газануть, чтобы потерять пассажира? Однако анекдот подтолкнул к решению изготовить сиденье пассажира со спинкой. Точнее не сам анекдот, а последующий случай. Как-то Паша попросил подбросить его до хозяйственного магазина – срочно понадобилась новая гладильная доска. Вася довез Свешникова до торгового центра, и пока тот искал требуемое, Маргелов заглянул в фитнес-центр по делу. Потом они встретились на стоянке и поехали домой. Доску Паша держал в правой руке, и набегающий поток сразу начал ее вырывать. Тогда он положил доску перед собой, однако держаться стало неудобно. Это решение чуть не стало фатальным. Когда Вася прибавил газу, то Паша чуть не слетел с сиденья. Пришлось добираться до дома медленно. И именно это дало толчок к изготовлению спинки пассажира. И Вася подошел к конструированию творчески. Он придумал и изготовил оригинальное сиденье. Если пассажира нет, то сиденье водителя имеет форму седла с большим упором сзади, своеобразной мини-спинкой, поверх которой сделан кофр под шлем. Все это при случае откидывается, превращаясь в кресло пассажира с удобной спинкой. Такой подход к дизайну кресла породил неподдельный интерес как у простых владельцев мотоциклов, так и у байкеров. В минуты пояснений Вася испытывал истинное наслаждение всеобщим вниманием. Ведь это он придумал! Ну, хорошо, не вся идея его – механизм трансформера разработал Паша, однако исполнение, даже раскрой кожаной обшивки полностью за Маргеловым. И теперь за пассажира можно быть спокойным на любой скорости.
Но пока Маргелов едет по проспекту, а какая может быть скорость в черте города? Вот выберется на трассу и прибавит газу. А сейчас приходится подстраивать скорость под общий поток.
Вдруг заморгал светодиод – бензин на исходе, одновременно в кармане завибрировал смарт. Хендсфри Вася подключить забыл, и чтоб ответить на звонок, надо остановиться. Но перед этим надо выбраться с левой полосы. Как назло, автомобильный поток замедлился, а затем вообще встал. Маргелов осмотрелся и заметил впереди логотип лукойловской заправки. Ага, заправимся и на звонок ответим. Вася направил байк меж вставших машин, в надежде проехать к обочине. Он проехал между двух внедорожников, включил правый поворот и протиснулся перед «Камри» к бордюру, затем осторожно проехал вдоль автобуса и свернул к заправке. Не доезжая до колонок, он остановился, скинул шлем и выудил смарт. Кто же такой настойчивый? Звонила мама. Вася нажал ответить, с мыслями – что-то случилось. Однако ничего особого не произошло, и Васе пришлось долго убеждать маму, что у него все хорошо, что ни разу не голоден и питался вовремя, и что обязательно приедет. Вот рассосется пробка и приедет. Он нажал отбой и озадаченно почесал подбородок. Что это с мамой? В первый раз она такую настойчивую заботу оказывает. В семье потомственных военных Вася воспитывался в строгости, и мамино сюсюканье всегда пресекалось отцом. А сейчас что вдруг произошло?
Маргелов дождался своей очереди к колонке, поставил байк на подножку, открыл бензобак и вставил пистолет в горловину. Тут его взгляд зацепился за табло с ценами на бензин.
– Ешкин кот! – изумился Вася.
Завороженно глядя на баннер с ценами, он двинулся к павильону.
– Здравствуйте! – поздоровался Маргелов с улыбчивой девушкой-оператором. – Третья, двадцать литров девяносто пятого нектара для моего стального коня.
Девушка рассмеялась и тут же принялась набирать комбинацию на клавиатуре, изредка поглядывая на Маргелова. На мониторе отразилась цена, и Вася вновь удивился.
– У вас сегодня суперакция? – спросил Маргелов, не отводя взгляда от цены.
– Нет, акция начнется через неделю. Один за два. Покупаете десять – заливаете двадцать.
Хороший маркетинговый ход. Очень выгодный покупателям, не выгодный продавцу. Или он ничего в маркетинге не понимает. Не баллы на карту, не мелкая скидка, а к купленному литру бесплатно еще сверху один. Оплатив бензин банковской картой, Вася задумчиво посмотрел на девушку. Та мило улыбнулась.
– Может, встретимся, красавица?
Девушка продемонстрировала колечко на безымянном пальце.
– Тогда можно вашей улыбки про запас?
– Этого не жалко! – улыбнулась она.
Вася сделал вид, что поймал что-то невесомое, и бережно положил это за пазуху, потом попрощался и под звонкий смех оператора вышел из павильона. Он откатил заправленный байк в сторону, сел, но заводить мотор не стал. Вынул чек и еще раз посмотрел на цену.
Четыре сотни за двадцать литров! И еще невероятная акция! Тут меж нефтяными компаниями жесткая конкуренция? Или еще что? Маргелов недоумевающе смотрел на чек. И вдруг до него дошло.
– Ешкин кот! Так у нас получилось!
Спеша проверить догадку, Вася достал смарт, который тут же завибрировал. Звонил Паша.
– Вася, – быстро заговорил Свешников, – ты не представляешь, у нас получилось! Теперь точно получилось! Есть доказательства.
– Да я уже понял, – ответил Маргелов.
– Что, тоже в Вики заглянул?
– Нет, по ценам понял. А что там в Вики?
– Хм, ценам… – Паша помолчал. – Мне тоже цены странными показались. А в Вики и вообще везде… Победа седьмого мая! Понимаешь? Седьмого!

* * *

Приборная панель засветилась мягким светом, стрелки сделали оборот до ограничителя и вернулись к нулю. Сергей вздрогнул, затем невольно покосился на пассажирское сиденье – никого. Мимо проехал Маргелов на своем байке. Сергей вновь вздохнул и стронул машину следом. На выезде из парковки они разъехались в разные стороны.
Когда-то друзья не только учились в одном классе, но и жили в одном доме. Потом, когда Маргелов и Жуков служили в армии, их семьи поменяли место жительства. Отец Маргелова получил квартиру по сертификату в новостройке. Жуков-средний, то есть отец Сергея, переехал в построенный за городом коттедж. Только Свешниковы никуда не переехали.
Поток машин замедлился. Образовалась внушительная автомобильная пробка. Теперь вряд ли Сергей успеет домой к ужину. Он включил магнитолу на волну Авторадио, где часто предупреждали о пробках, но пока транслировалось что-то попсовое, и Сергей сделал звук тише. В принципе, можно проехать к дому, минуя все пробки, но для этого нужно добраться до перекрестка. Жуков предпочитал широкие проспекты, видимо, как и все, что стояли теперь в пробках. Но Сергей больше потому, что можно ехать быстро, а на параллельных тихих и узких улочках не больно-то и разгонишься – много «лежачих полицейских». На широких проспектах же простор… и чертовы пробки. Поток машин двигался медленно, больше стоял. Водители злились. Именно сейчас всем надо вон в ту сторону, а встречка почти пустая.
По радио начали говорить о пробках, и Сергей чуть прибавил громкости. Ничего нового не сказали, и так все ясно. И плевать – сколько баллов им присвоили, легче от того, что эта пробка десятибалльная, не стало. Вновь звучит мелодия. Неожиданно Жуков вспомнил наваждение, случившееся на стоянке. Вселение в комиссара не прошло даром. Остался след в душе. Глубокий след. А «приборка» напомнила о том, как он смог внушить Иванцову поездку по Москве. Почему именно Москву? А что показать в тот момент Сергей даже не задумывался, получилось как-то само собой. И правильно, ведь комиссар был коренным москвичом. Пусть современная Москва кардинально отличается от той, что была в сорок первом, но Иванцов почувствовал – это столица.
От прозвучавшего сигнала сзади Сергей вздрогнул. Поток немного сдвинулся вперед, и позади раздраженно просигналили, будто вся катавасия вокруг только из-за него. Жуков стронул машину, проехал еще несколько метров. Поток вновь встал. Внезапно джип, стоящий в левом ряду чуть впереди, выскочил на встречку и рванул вперед. Сергей, довернув, тут же занял его место, пока стоящий в левом ряду старый «жигуль» раздумывал. Как раз уже необходимо было перестраиваться. Нарушивший правило джип как раз поворачивал на нужном Сергею перекрестке. Сверкнули красно-синие отсверки, взвыла сирена – навстречу нарушителю выкатил экипаж ДПС, перекрыв тому проезд.
– Допрыгался, – хмыкнул Сергей, следя за понурым водилой джипа, бредущим к «форду» с красно-синей «люстрой».
Жуков включил левый поворот и, пропустив встречную машину, повернул. Стоящий к перекрестку спиной лейтенант обернулся, посмотрел на Сергея и взмахнул жезлом, указывая на обочину, а Сергей вдруг узнал в постовом своего сослуживца.
– Генка! – выдохнул он, радостно выпрыгнув из машины. – Самарин!
Лейтенант повернулся, недоуменно посмотрев на Жукова.
– Мы знакомы?
– Да брось прикидываться, Генка! – радостно продолжил Сергей. – Я ж вижу – это ты!
– Меня действительно зовут Геннадий Самарин, – сказал лейтенант, – но я вас не знаю.
– Блин, – сбился Сергей, – Чечня, разведрота, вместе служили…
– Извини, – перебил его лейтенант, – я под Калининградом служил. Кенигсбергский пограничный отряд. Вы обознались.
И полицейский понимающе улыбнулся.
– Права и документы на машину предъявите, пожалуйста.
– Да-да… конечно… – растерянно пробормотал Сергей и протянул документы.
Лейтенант сел на пассажирское сиденье «форда», перебросился парой фраз с напарником, который оформлял протокол нарушения водителем джипа, и начал проверять документы по базе.
Жуков стоял и тупо смотрел на лейтенанта. «Как же так, – думал он, – не может быть. Я не ошибся – это Гена Самарин, позывной – Кадет. Год вместе служили, бок о бок. Не раз друг друга прикрывали… Что могло произойти, чтобы…» И тут до Жукова дошло. Это случилось! Вот он, эффект бабочки, Бредбери его разбери!
– Вошки и блошки! – выругался Сергей, вспомнив одну сказку из детства.
– Вы что-то сказали? – спросил вышедший из машины лейтенант.
– Нет. Извините, я действительно обознался.
– Бывает, – хмыкнул Самарин и протянул документы. – Можете ехать.
Жуков забрал документы и повернулся было, но тут пришла одна мысль.
– Можно один вопрос, лейтенант?
– Да, – обернулся тот.
– Позывной в отряде был не Кадет?
– Да… – удивленно кивнул лейтенант.
– Я так и думал, – сказал Жуков и направился к своей «бэхе».
Сев в машину, Сергей схватил телефон и позвонил домой.
– Але, мама, это я. Дома все в порядке? Да? А папа? Еще в офисе? Ну слава богу. А Ленка чем занимается? Зубрит? Нет, ничего не случилось. Ладно, мам, я как раз домой еду. Пробки, мам… ну все, еду.
Дав отбой, Сергей немного посидел, смотря на экран смарта и думая. Вроде дома все в порядке, но это ничего не значит. Паша на этот раз ошибся – мир вокруг все-таки изменился. Пусть немного, но есть. И убеждение мамы, что дома все в порядке, еще ничего не значит. Как там было у Макфлая? Мама, папа… вы просто отпад… вы такие, такие! Но самое главное – это все означает, что их информация в прошлом дошла. Это значит… – Сергей задумался, – это многое значит. Благие намерения…
Завибрировавший смарт прервал мысли. Звонил Паша, легок на помине. Как раз хотел позвонить.
– Да, Паш! – ответил Сергей. – Понял уже. И последствия ощутил. Нет, не цены, а что с ценами? Да? Интересно. Седьмого? Ты тайминги просматривал? Просмотри внимательно. И последующие тоже, вплоть до сентября сорок первого. Да, на всякий случай.
В окно постучал лейтенант. Сергей нажал на отбой и опустил стекло.
– Все в порядке? Как самочувствие?
– Все в порядке, лейтенант, – ответил Жуков. – Просто позвонить надо было.
– Можно вопрос?
– Как я позывной угадал? – И Сергей невольно улыбнулся, до чего лицо у лейтенанта стало удивленное. – Так я ж говорил, что в разведке служил. А нас с лица читать учили. Выправка у тебя что надо, Геннадий Самарин. С детства, похоже. Как у кадета.
Полицейский понятливо кивнул.
– Ну счастливо, лейтенант.
И, включив левый поворот, Жуков нажал на педаль газа.

Глава 12 

Вопрос «что делать?» чуть ли не явными буквами висел в воздухе. Друзья сидели в лаборатории, смотрели друг на друга и молчали. Все не сговариваясь вернулись в институт на следующий день. Бледные, нервные и с плохим настроением, точнее с отвратительным…
У Маргелова дома вроде бы то же самое, что всегда – квартира, обстановка, ничего не изменилось. Однако излишняя забота мамы напрягла, еще когда она звонила. Дома же сюсюканье буквально обрушилось на него. Так заботятся только о маменькиных сынках. «Ох, похудел-то как! Ох, ты мой Василек! На вот, каши сварила, – и ложку как маленькому. – Вот киселька попей, – и кружку к губам. – Не обожгись, сынок! Дай подую…»
Вася, потерявший способность говорить от маминого напора, почти не сопротивлялся. Лишь потерянно моргал и послушно открывал рот. Мамина чрезмерная забота подавляла и обескураживала. Никогда раньше такого не было. И быть не могло, но…
Больше всего добил отец. Военный пенсионер, живчик по жизни, всегда имевший конкретную цель, поддерживающий хорошую физическую форму, лично стирающий свою одежду и белье, всегда имевший важное ежедневное дело, вдруг оказался брюзжавшим тихим занудой алкоголиком.
«Тридцать лет службы псу под хвост. Не пенсия, а подачка. Не жизнь – прозябание…» Что делать? Кто виноват? Чем заняться? В вине ответы и искал отец. Вася вытерпел вечер. Переночевал и, впервые кляня себя, что явно протянул с вопросом о собственном жилье и ошибся с желанием погулять холостяком еще немного, еле отбившись от навязанным мамой обильном завтраке, выехал в институт…
Когда Жуков подъехал к коттеджу, одновременно с ним в ворота проехала старенькая «Волга» деда. Деда Сергей не видел уже недели две и очень обрадовался. Но дед на приветствие внука не ответил, даже не посмотрел, а решительно направился в дом. Сергей поспешил следом, но по дороге чуть не споткнулся – фасад дома был иным. Все было иным и непривычным. Однако это можно было обдумать потом, и Жуков вошел в дом и попал в скандал. Дед орал на отца, отец орал на деда. Рядом суетилась мама, на лестнице застыла сестра, недоуменно смотря на скандалящих. Сергей попытался вклиниться между дедом и отцом, но был решительно отодвинут в сторону. Выяснить причину скандала не вышло – его никто слушать не стал. Из громких слов тоже ничего ясно не стало.
– Не думал, что ты станешь таким подлецом?! – выкрикнул дед и обернулся. – Тоже так считаешь?
Сергей на мгновение завис, не понимая подтекста вопроса, а дед произнес: – Сволочи, – махнул рукой и вышел из дома.
Жуков кинулся следом.
– Коммунист ссаный, – послышался голос отца.
Выскочив из дома, Сергей только и увидел, как машина деда, взвизгнув покрышками, выскочила на дорогу и умчалась.
Озадаченный Сергей вернулся в дом и попытался поговорить с отцом, но тот отмахнулся, делая вид, что не желает ничего обсуждать. Мама ушла в комнату, закрыв за собой дверь на замок. И лицо у нее было такое, как будто она одобряла то, что сделал отец. Сергей посмотрел на отца, который достал из бара бутылку Hennessy. Потом он поднялся по лестнице и постучал в комнату сестры.
Та сидела за столом перед кучей книг, но в них не смотрела.
– Лен, что случилось?
– А то ты не знаешь?
– Представь себе – не знаю, – ответил Сергей.
– Какие же вы, мужики, идиоты! – буркнула Лена и начала говорить.
Сестра особо ничего конкретного не знала, но из общего удалось выделить – отец уговорил деда участвовать в одном проекте, но без подробностей. Остальное Сергей домыслил сам. Хорошо зная деда, его отношение к темным делам, он сделал вывод, что отец заработал большие деньги на ветеранах. В каком положении оказались сами ветераны – можно было представить. С трудом, так как отец всегда свой бизнес вел честно. Никого не обманывал. А тут…
Неужели их попытки изменений в прошлом привели к таким результатам в настоящем? Так изменили отца! Неужели…
Сергей вновь попытался поговорить с отцом. Но тот сразу пресек его попытку устыдить.
– Тебе нравится твоя машина? – спросил отец, буравя сына взглядом. – Молчи, сам отвечу – нравится! Нравится проводить досуг в элитных ресторанах? Нравится! Быть крутым, сорить деньгами. Деньгами! Ключевое слово – деньги! Я их зарабатываю! Как – не ваше дело. Не вам меня судить! Ясно?
Отец глотнул коньяка, причмокнул и посмотрел на Сергея.
– Сам-то заработал чего? Ась? А ваш проект? На какие деньги вы его исполните? А? Есть ли толк от ваших потуг? А?
Впервые в жизни отец был неприятен. Сергею нечего было ответить – без толку. Объяснять отцу, что такое совесть? Станет ли слушать? Он ушел к себе в комнату. На ужин не спустился. Всю ночь не мог уснуть. Внутри бурлило негодование. Казалось, в голове Степан Якушев и Антон Иванцов устроили судилище его самого. Сын подлеца…
Так и не уснув, пролежал до утра, встал, умылся, оделся и вышел из дома. Задумчиво постоял у своей БМВ, плюнул и пошел на автобусную остановку…

Свешников еще на пороге заподозрил неладное. Слишком тихо и как-то пусто. Где отец, где мама? Обойдя квартиру, никого не обнаружил. Более того, отсутствовали вещи отца и матери. Нет, какие-то вещи остались, которые аккуратно лежали на полках в шкафах, а не привычно под рукой – на спинках стула или вешалке у дверей. Не было уютно-привычного маленького беспорядка. Как будто отец и мать куда-то уехали. Это было странно. Если родители куда-то собирались, то всегда предупреждали, а тут уехали по-английски. И как будто надолго.
Открыв для проветривания окна, Паша сел на диван и набрал на смарте номер мамы, в ответ услышал – абонент находится вне зоны действия сети. По номеру отца неожиданно прозвучало – неверно набран номер. Паша задумчиво почесал затылок, вышел из квартиры и позвонил в соседскую дверь. Соседка, лучшая мамина подруга, очень удивилась его неосведомленности. Ведь вместе на поезд провожали два дня тому как. После этих слов Паша впал в ступор. Он отлично помнил – что было два дня тому назад. Он с утра уехал в институт, родители же направились на работу. Значит, вмешательство в прошлом изменило настоящее. Победа не девятого мая, а седьмого. Что еще изменилось? Надо будет выяснить…
Соседка тем временем по-своему растолковала задумчивость Павла.
«Совсем ты, парень закопался в свою учебу. Себя не бережешь, вон как осунулся. Одни глаза остались. Не заболел ли? Давай-ка я тебе ужин приготовлю».
С трудом убедив тетю Наташу в том, что он с готовкой справится сам, что со здоровьем у него все в порядке, он повторно спросил, куда уехали родители? Как выяснилось, родители уехали на родину в Норильск, так как подписали контракт и теперь вводили там какую-то новую технологию. Какую именно, тетя Наташа не знает. Уехали недавно, буквально два дня назад, сроком на полгода.
Задумчивый Паша вернулся в квартиру. Он родился в Норильске, но ничего из своей жизни там не помнил – в Нижний Новгород семья переехала, когда ему было три года. В Норильск, значит…
Паша приготовил ужин, поел, затем в своей комнате сел за ноутбук. Раз до родителей не дозвониться, то попробуем другим путем. Он зашел в «Одноклассники». В соцсетях Паша не тусовался – во-первых, некогда, во-вторых, нечего там ему делать, однако на всякий случай аккаунты имелись. Зашел на страничку мамы. Она раньше вообще-то тоже не очень любила сидеть за компьютером. Потом завела страничку на ОК, нашла всех своих подруг и одноклассников и стала в соцсети завсегдатаем. У отца никаких аккаунтов в соцсетях не было. Он такое общение не признавал. Даже не имел смартфона, признавая в мобильном только одну функцию – телефонную связь. Через сайт Паша и решил узнать подробности. Но в сообщениях мамы нашел только пост трехдневной давности, где она сообщала, что уезжает работать на родину. Значит, они пока в дороге, или дела пока не дают маме выйти в интернет. Он задумчиво пощелкал по выложенным фото, затем пригляделся, недоуменно разглядывая несколько снимков с мамой и каким-то незнакомым мужиком. Что-то больно засвербело в груди. В памяти начала биться мысль – где-то что-то он видел, но не придал значения. А где? И тут вспомнил! Паша бросился в гостиную и оторопел, смотря на фото отца с траурной лентой…

– Накуролесили… – вздохнул Маргелов, нарушая тишину. – Я вот одно не понимаю – у меня отец в алкаша превратился. Тряпка тряпкой. У Сергея… э-э-э…
– Подлецом стал, – буркнул Жуков. – Прав дед, чего уж…
– А твой отец, Паша? – спросил Вася.
– Погиб пять лет назад. Автокатастрофа. – Свешников вздохнул и начал говорить быстро, взволновано: – Да у нас и машины никогда не было, отец прав не имел и получать не собирался. А тут вдруг…
Он замолчал. Вновь тяжело вздохнул.
– Мама через три года замуж вышла. За коллегу по работе. Мол, первая любовь была… – Паша нервно сглотнул. – Я всю ночь не спал. Думал. Обо всем. И ничего не придумал…
– Почему изменения так сильно коснулись именно тебя?
Паша кивнул.
– Возможно, мои и Васины послания просто не дошли, – сказал Сергей, подумав. – Или все дошли, но сразу не поверили. Приняли за дэзу. А вот твое смогли проверить. Тем более что занимался этим капитан, как его, Перепелкин? Вот! Он смог проверить, и командование среагировало. На записи твоей тетради. Потом, возможно, среагировало и на наши. Однако толку больше было от твоей.
Вновь молчаливая пауза.
– Что будем делать?
– Что будем делать? – переспросил Паша. – Есть два варианта. Первый – продолжать выходы в прошлое, второй – оставить все как есть.
– Да ну нафиг! – почти одновременно возмутились Сергей и Вася.
Друзья пояснили, что их нынешнее положение не устраивает. И вообще, хорошо бы вернуть все, как было. И почему только два варианта, а не три? Озвучивать третий вариант ни Сергей, ни Вася не стали, но Свешников их прекрасно понял.
– Есть несколько проблем, – пояснил он. – Первая – канал в личность уже открыт и в тот момент работает. Вряд ли мы сможем влезть в личность параллельно. Но даже если удастся, то возникает вторая проблема – выдержит ли абориген сразу два чужих сознания в голове. Тут сказать трудно, что произойдет – или исторгнет обоих, или сам сразу погибнет.
– Второе предпочтительней, так как вопрос снимется сам, – вздохнул Сергей, – но это не точный прогноз. Еще?
– Третья проблема аналогична почти, – продолжил Павел, – выдержат ли оба чужих сознания соседство друг с другом. Ведь изначально они имеют разные цели и будут сопротивляться друг другу. Но считаю, первое чужое сознание будет иметь приоритет и второе просто погибнет. Так что в любом случае попытка остановить нас в прошлом не вариант.
– А если внедриться в того же человека раньше по времени?
– Те же яйца, только в профиль. Через включенный канал не прыгнешь, – ответил Паша. – И почему ты решил, что если мы не допустим попадание наших сообщений по адресу, то тут все станет прежним?
Друзья задумались.
– А если остановить нас перед выходом? – спросил Сергей и тут же смутился.
– Тоже не выйдет. Я уже обдумывал этот вариант и вспомнил один момент! – сказал Паша. – Когда Сергей сделал последний выход в прошлое, в того бедолагу в госпитале, я просматривал инфу по войне, и хорошо помню, что видел дату Победы – 9 мая. А как Сергей вернулся, то просто выключил комп. А потом вдруг обнаружилось, что дата Победы изменилась.
– Не понял… – сказал Маргелов.
– Это ты к чему? – одновременно спросил Жуков.
– К тому, что изменения в настоящем произошли только после отключения аппарата.
– И что? – вновь спросил Жуков. – Пока не понимаю – к чему это?
– Вот слушайте, – начал объяснять Павел. – Мы начинаем выходы в прошлое, с целью его поменять. При этом мы помним, что и как происходило, даты, события и прочее. Потом решаем сделать перерыв на отдых. Выключаем аппарат. А перед выключением я обратил внимание на планшет – так у меня висело окно по войне, и была дата Победы – 9 мая. Браузер, кстати, постоянно обновлял окно, обратите на это внимание. Я выключаю планшет. Выключаем аппарат. И в этот момент происходит изменение настоящего. Как мы выяснили позже, дата Победы поменялась. Поменялось еще многое, но эти изменения надо еще найти, так же изменились судьбы и поведение наших родителей. Причем для всех произошедшее в прошлом и нынешний порядок естественен. Но не для нас. Мы ведь все помним. Это все значит, что мы и наша память как бы законсервированы во времени. Это правильно для нас сейчас, и сейчас в приоритете для нас. Повторяю – для нас. Не поняли? Поясняю – если кто-то из нас отправится в точку времени, перед отправлением Васи, когда он в Резеду попал, то есть когда состоялась первая полная передача информации, и убедил прервать сеанс, то я уверен, что история с той точки потекла бы иначе, и мы из сейчас просто бы исчезли. Не было бы выхода в Мишу Маевского, в Иванцова… парадокс кончился бы исчезновением куска реальности, прожитой нами с первой передачи, по сей момент.
– Жуть какая! – передернуло Васю. – Ну нафиг!
– Но это не главное! – продолжил Паша. – Есть еще одно очевидное препятствие.
– Мы не сможем настроить аппарат? – догадался Вася.
– Именно! – кивнул Павел. – И сразу скажу, что расшифровать значения символов в координатах сейчас не выйдет, нужно больше примеров, а их мало. Значит, надо продолжать выходы. Но только вместе, то есть быть втроем у аппарата, иначе тот, кто из нас будет отсутствовать в лаборатории, может забыть, что знал перед первым выходом в прошлое. А то и вообще нас не узнать.
– Вот вам и эффект бабочки, – протянул задумчиво Сергей. – А ты, Паша, говорил, что ничего такого не будет.
– Я не говорил, что не будет, – возразил Свешников, – а что это только теория.
– Которую мы чудесно проверили, – хмыкнул Вася.
– Итак, – сказал Свешников. – Я готов продолжать передавать информацию в прошлом. Считаю, это будет самый лучший выход.
– А если будет еще хуже? В смысле станет хуже для нас?
– Буду продолжать, – сказал Свешников. – Упрямо продолжать.
Минуту друзья молчали. Потом Вася поднялся и подошел к аппарату.
– Тогда не будем тянуть, – сказал он и лег. – Включай, моя очередь.
Сергей потянулся к кнопке.
– Стой! – крикнул Паша.
– Ты чего? – удивленно спросил Жуков.
– Запустим аппарат только после того, как выясним все изменения, – сказал Свешников. – Мы к выходу не готовы. Наши знания, возможно, уже не годятся, и надо покопаться в сети, чтобы удостовериться в актуальности данных. Я, к примеру, только по верхам проскочил и особых изменений не заметил. Еще надо подвести итоги всех выходов и выработать стратегию дальнейших действий. Помните, все изменилось только после отключения аппарата? Так что включать пока рано.
– Согласен, – кивнул Сергей.
– Тогда придется корректировать данные каждый раз, – сказал Вася.
– Именно! – Свешников взял блокнот, раскрыл. – Сначала подведем итоги. Я тут набросал вопросов по пунктам. Итак, что мы выяснили на данный момент?
– Пункт первый – физика процесса. Как и почему происходит перенос? Мы не знаем. Только причины – это ошибки в программе и неправильная сборка изделия. Вопрос изучения физики переноса актуален, но исходных данных маловато. Пока отложим?
Друзья согласно кивнули.
– Пункт второй – попадание в личность. Как происходит выбор? Случаен он или нет. Мысли есть?
Жуков и Маргелов отрицательно мотают головой.
– Пункт третий – дата попадания. И сразу вопрос – почему в эту дату? Почему именно двадцать седьмое июня сорок первого года?
– Этот вопрос нужно задавать не нам, а тебе, – усмехнулся Сергей. – Это ты первый запуск делал. Вспоминай, как настраивал?
– Не помню, – буркнул Паша после недолгой паузы. – Отложим пока. Пункт… э-э-э… четвертый – координаты попадания. Тут вопрос не в физике, даже не в том, по какому принципу определяется их выбор, а в том, как их вычислить. У нас имеется файл с координатами каждого выхода, кроме моего первого. При анализе удалось выделить три группы символов. Первая группа – это координата во времени, она имеет девятнадцать символов. Вторая группа – координата в пространстве, имеет двадцать пять символов. Третья группа – это сама личность. Тут вообще семьдесят два символа. Надо искать ключ к расшифровке всех позиций.
– Время и место нам известно, тут определиться можно, – сказал Сергей. – Примерно хотя бы…
– Примерно не совсем подходит, – перебил Паша. – Мы не знаем метод счисления. Не зря программа символы вместо привычных поставила. Как определяется буквенный или числовой ряд? По дате – год-месяц-число-время суток или наоборот? По координатам места – широта-долгота или еще как? Или что-то еще? Ладно, тут хоть какие-то наметки имеются, вот с кодом личности полная засада. Даже мыслей нет.
– Может, по генетическому коду? – предположил Жуков.
– Возможно, – кивнул Паша. – Тут необходимо понять именно метод счисления. Почему программа записала координаты набором символов, а не привычным числовым рядом.
– Другие методы измерения?
Паша пожал плечами.
– А ты чего молчишь? – толкнул Васю Сергей.
– Молчу, потому что думал, – ответил тот.
– И что надумал?
– Не о том говорим.
– Как так?
– А так. Я не такой большой знаток физики и прочих наук, как вы, но вижу, что мы не в ту степь пошли. У нас первая задача – обеспечить важной информацией советское руководство. Важно попасть в ответственное лицо, которое быстрее доведет до командования переданные разведданные. От этого и надо плясать. Попутно пытаться решить остальные задачи. Те же координаты вычислять. Хотя это частично пустое дело.
– Почему?
– Смотрите, – начал объяснять Маргелов. – Сколько будет толку от одних координат места? Будем их знать и что? А рядом подходящей личности не окажется. Даже если окажется, а вдруг мы не во всех подряд внедриться можем? Мало ли какие препятствия на внедрение у них имеются? По времени тоже вопрос хороший. Будет ли подходящая личность в выбранной точке пространства и времени? Сомневаюсь. Ключевая координата – личность. Да, расшифровать ее сейчас нереально, но вдруг? Однако возникает вопрос – а что это нам даст? Да, будем знать координату конкретной личности. А дальше что? Какой толк от этого? Вот если бы узнать координату командующего полком-дивизией-армией, а лучше самого главнокомандующего… чего ржете?
– Да так, – смеясь, ответил Сергей. – На самого Сталина замахнулся…
– Да-а-а, – подхватил Паша, – это самый желаемый вариант. Заодно реализовать закон попаданца, как ты сам рассказывал – башенка и патрон, который в промежутке.
– Ага, и песни Высоцкого! – разозлился Вася. – А серьезнее можно?
Друзья стерли улыбки.
– Продолжай.
– По личностям, – продолжил Маргелов, – тоже важные вопросы имеются. Как на них воздействовать? Как убедить, чтобы у личности от раздвоения крыша не съехала? Еще много таких «как» и не только. Например – стоит ли сразу объявляться или подождать, наблюдая. Это у вас внедрение получилось незаметным, а я в Резеду как ПЗРК влетел, что чуть из родного тела душу не вышиб.
– А что, нормально, как десантник внезапно нагрянул… – хмыкнул Сергей и тут же поднял ладони: – Все-все, извини. Продолжай.
– Продолжаю, – раздраженно глянув на друга, сказал Вася. – Можно ли перехватить управление телом? Если необходимо, конечно. С Резедой мне повезло, волю его удалось подавить, а если наоборот? Люди с сильной волей просто задвинут нас в глубину. Разве что в стрессовой ситуации выйдет вмешаться. Это как у Паши с Маевским получилось.
– Да, так и было, – подтвердил Свешников. – Как только я сунусь некстати, Миша меня бац, и в глубину задвинет. Вот когда он растеряется, тогда получалось с телом работать мне.
– Вот! – веско сказал Маргелов. – И убедить личность с сильной волей будет трудно. Будет ли он прислушиваться к вяканью из глубин сознания приблудшей души? А если воли нет или не дай бог личность сойдет с ума? Сможем ли мы удержать ее, чтобы самим сделать все, как надо? Нам, можно сказать, повезло – никто не свихнулся, и удалось передать сведения. И жаль, что личности погибали. Может, как следствие нашего воздействия.
– Или мы ненадолго отвращали смерть, – вклинился Паша.
– Например, бедолага в госпитале, – добавил Сергей.
– Да… – задумался Вася. – Надо поддержать парня.
– Ну вот, – сказал Паша, – а говорил не знаток наук. Вон как по полочкам все разложил!
– А, – отмахнулся Маргелов. – Это в армии научили. Давайте с дальнейшими действиями определимся. Один хрен, что бы мы ни делали, все сводится к методу «народного тыка».
– Значит, будем тыкаться! – сказал Сергей. – И инфу корректировать. Чтоб там поверили Фениксу, необходимо представлять важную, проверяемую информацию. Так, Паш?
– Так, – кивнул Свешников. – Предлагаю первый выход сделать в госпиталь. Координата известна. Цель – поддержать парня. Сопутствующие цели – выяснить время и место, и имя, хотя у него документы сгорели. Заодно выясняем – возможно ли прыгнуть через точку первого выхода или нет. Делаем три попытки. Пока один в прошлом, остальные шерстят архивы с целью выявления изменений. Затем делаем выходы наудачу. Вася прав, пока доступен метод тыка. Как план?
– Принимается, – кивают друзья.

Наступления, удары, контрудары. Паша, словно первоклассник, пальцем водит по карте, которую скачали с одного из электронных архивов и отпечатали на четырех склеенных листах, ибо весь район боевых действий для четвертого формата был мал. Карты из интернета рассматривать не стали, ну их, если архивные точнее показывают все движения и удары. Поначалу непонятные знаки вкупе с цифробуквенными обозначениями немецких дивизий и корпусов Красной Армии, венчающие синие и красные стрелки, были не совсем понятны. Разобравшись с помощью Васи в этих военно-топографических хитростях, Свешников начал изучать хронологию сражения Дубно – Луцк – Броды, его последствия и делать выводы, после чего сравнивать их с общепринятыми. Маргелов тем временем шерстил события на предмет изменений. Всю информацию скачали с того же архива – рапорта, донесения, разведданные, даже радиосводки. И все распечатали на всякий случай. А ну и на электронном носителе что-то изменится? А на листах сохранилось все из старой истории, где Победа так и осталась 9 мая.
– Двадцать седьмого наши войска на Шауляйском, Виленском и Барановическом направлениях продолжали отход… – прочитал он и взглянул на листок, сравнивая хронологию, – нет изменений. Двадцать восьмого…
Пока отличий от их истории не находилось. Трудность была в том, что одни и те же события описывались по-разному даже в донесениях подразделений одного корпуса. Данные больше путали, чем вносили ясность в обстановку даже теперь. Как в этом разбирались штабы корпусов, можно только гадать. Вот и поди, найди – где пошло не так? Еще знать бы, в каком направлении искать?
Чтобы времени не терять, друзья тщательнее искали изменения только по тем местам, куда они попадали, резонно предположив, что их информация быстрее сработает на уровне полк-дивизия. Причем даже временные рамки в неделю не помогли переварить такой объем информации. Почему в неделю? Друзья решили ограничиться семью днями, посчитав, что если и будут какие-то изменения, то не позже четвертого июля.
– Оп-па!
– Что? – отвлекся от монитора Вася.
– Тут непонятка какая-то. Написано, что в танковом сражении под Луцком участвовали до четырех тысяч танков с обеих сторон.
– Никакой опечатки, – сказал Маргелов. – Семь сотен немецких, остальные наши. Ты внимательнее читай, там все есть. Битва под Дубно, кстати, первый огромный валун в механизм вермахта.
– Так там поражение было.
– Да, – грустно сказал Вася. – Но главное, что наши ребята горели в танках не напрасно. Если «Барбаросса» до Дубно только потрескивал, то после битвы уже громко трещал по швам.
– Цинично, – так же грустно произнес Паша. – Слушай, а если мы что-нибудь по битве у Дубно нашим передадим?
– Хорошо бы, да не выйдет, – покачал головой Маргелов. – Мы в двадцать седьмое попадаем, не раньше, а битва двадцать третьего началась.
– Ну, двадцать седьмого битва под Дубно только началась. Почему бы…
– Я понимаю, Паш, – перебил Маргелов, – однако у нас проблема с конкретными координатами – как нам настроить аппарат-то?
– А вдруг?! – Свешников даже заерзал на стуле. – Вдруг удастся? Что надо было сделать, чтоб победить под Дубно? Или хотя бы нанести немцам непоправимый урон.
– Урон, говоришь? – Вася задумался на секунду, затем четко начал говорить, показывая остро отточенным карандашом на карте. – Необходимо подготовить несколько оборонительных противотанковых рубежей на естественных преградах – это реки Турья, Стоход, Стырь, Горынь, Случь. Танковые полки, то есть мехкорпуса, сосредоточить на прорывоопасных направлениях, обеспечить их мощным ПВО и авиаприкрытием. Тогда немцам придется раз за разом проламывать хорошо подготовленную оборону. Пусть попусту тратят силы в позиционных боях, тратят резервы. В момент, когда немцы выдохнутся, обрушиться на них соединенной мощью всех мехкорпусов. И бить, не давая передышки. А двигаться необходимо в тыл группы армий «Центр». Немцам будет нечем парировать этот удар. Таким образом группа армий «Центр» оказалась бы в котле, зажатой с одной стороны мехкорпусами Юго-Западного фронта, а с другой – войсками Западного и Резервного фронтов.
– Ты прям Жуков! – восхитился Паша.
– Жуков вот лежит, а я так… – махнул рукой Вася. – Понимаю, что ты не Сергея имеешь в виду. Только любой план хорош тогда, когда имеется человек, умеющий этот план в динамично изменяющейся обстановке корректировать.
– А Жуков что, не умеет?
– Умеет. Но именно двадцать седьмого июня Жуков улетел в Москву, и командование осталось на Кирпоносе и Хрущеве. Генерал Кирпонос отличный организатор и грамотный комдив, но он не имел опыта командования крупными соединениями. Про Хрущева я не говорю. И вообще, ты отвлек меня, а я кое-что нашел.
– Изменения?
– Похоже, да. Смотри… – и Маргелов начал читать вслух: – С двадцать пятого июня дивизия насчитывает шестьдесят процентов от полного состава. Занимает оборону по реке Свислочь, выполняя приказ «стоять и сражаться насмерть» и прикрывать отход армии на новый рубеж. После образования Новогрудского котла остатки дивизии объединяются с конно-механизированной группой генерал-лейтенанта Болдина и с боем прорывают окружение, выйдя в расположение 166-й стрелковой дивизии.
– И? – не понял Свешников. – Что тут изменилось?
– Как что? Степанов вывел дивизию из окружения. И дивизия, в отличие от нашего варианта, не была расформирована. И генерал не погиб в сорок первом. Сработала твоя тетрадка!
Короткий сигнал отвлек друзей. Таймер начал отсчет последней минуты. Надо приготовиться для помощи Сергею. Выход из прошлого или возврат в себя проходил не так шокирующе, как остальные, но все равно сил подняться с ложа не хватало. Надо приготовить воду, так как даже кратковременный выход, определенный друзьями в один час, буквально высушивал рот. Подхватив бутылку с минералкой, Паша переместился к аппарату. Рядом встал Вася…
Первым в госпиталь сделал выход Маргелов, мотивируя очередностью, и никто спорить не стал.
– Попытайся узнать место и точное время, – напутствовал Маргелова Паша. – Обрати внимание на солнце. Помнится, оно светило прямо в глаза. Так, Серег?
– Слепило до боли, – подтвердил Жуков.
– Зачем на солнце смотреть? – не понял Вася.
– Чтобы понять, в какой момент происходит последующее попадание, – пояснил Свешников. – Если ты внедришься позднее, то солнце должно переместиться. Так мы примерно определим – насколько сдвигается время последующего входа. Это может помочь в расшифровке временной координаты.
– Тогда надо мне делать подряд два выхода.
– Зачем? – в свою очередь удивился Павел.
– А как я объясню тебе – в каком именно месте была тень или солнце, и насколько они сдвинулись? Вдруг ориентиров не найдется? Проще выйти повторно и сравнить.
– Согласен, – и Свешников вопросительно посмотрел на Жукова.
Сергей кивнул и добавил:
– Первый выход на час, второй на десять минут. Думаю, этого вполне хватит. И обязательно попытаться узнать у аборигенов точное время и место.
Перед запуском Свешников решил проверить, можно ли прыгнуть раньше первого попадания в конкретную личность. Он вывел файл с координатами госпиталя на монитор, изменил строку со временем, вставив символы из координат Русова, и нажал ввод. Аппарат пискнул, символы в строке координат времени сменились. Паша пригляделся – возвратились первоначальные символы, только сменилась последняя пара.
«Ага, – подумал он, – подмена не прошла, но координата изменилась – два последних символа стали иными».
А что это означает? Время входа показало позднее? Предположим. А насколько позднее? Блин, как же расшифровать эту абракадабру? Девятнадцать разнообразных символов. Тут и буквы, и цифры, скобки, звездочки, даже проценты… и что из них что? Так! Если предположить, что изменившаяся последняя пара – это минуты. Или секунды? А может быть сотые секунд? Стоп. Время мы привычно записываем четырьмя символами. Если требуются секунды, то шестью. Нужны ли сотые? И есть ли пробелы или тире, или двоеточие между минутами и часами? Если взять шесть символов времени суток, плюс четыре символа числа и месяца, то на год останется девять символов. Это если между ними нет никаких иных символов, например, обозначающих пробелы, тире или двоеточие. А нужны ли они? Допустим – не нужны…
Девять символов на год…
Свешников откинулся на спинку и потер лицо. Сергей выругался и бросил ручку. Паша вопросительно посмотрел на него.
– Пытался координату времени расшифровать, – пояснил Жуков.
– Я тоже. Пока только предположения, – сказал Паша. – Вот смотри. Я подменил координаты. Вставил их из файла Русова. Но те координаты по времени были раньше моего входа-выхода в бедолагу в госпитале. Помнишь, что каждый раз мы попадали в двадцать седьмое рано утром? Однако личность и место иное. Что это означает? Это означает, что координата времени привязана к координате личности. И после выхода из нее возвратиться можно только по времени позже. Тут работает запрет, то есть через время первого входа-выхода в личность не прыгнешь. Однако в другую личность по времени раньше попасть можно, но не далее утра двадцать седьмого. Почему именно так, пока не ясно.
Просигналил таймер, предупреждая, что пошла последняя минута.
– То есть, если бы Русов не погиб, то в него можно было бы попасть позднее? – спросил Сергей, подходя к аппарату.
– Ну да.
Длинный сигнал таймера совпал с судорожным вдохом Васи. Он попытался встать, но бессильно рухнул обратно. Друзья помогли Маргелову сесть.
– Пить! – прохрипел он.
Вася долго не мог напиться. Он допил минералку в полторашке, свернул крышку с новой бутылки и отпил еще немного.
– Фух, ну и ощущения! – выдохнул Вася. – Фиг привыкнешь! Короче, очнулся практически сразу, только глаз не открыть – больно от резкого света.
Сергей и Паша переглянулись.
– Значит, паузы между выходом и попаданием практически нет? – предположил Жуков. – Я тоже помню резь от света солнца.
– Похоже – да, – согласился Свешников. – Хотя есть, но доли секунд. Значит, именно сотые поменялись. Дальше что было? С кем-нибудь из персонала говорил?
– Какое там! – отмахнулся Вася. – С болью боролся. Ну как боролся – ждал, когда попривыкну. Только в последний момент смог относительно нормально посмотреть, и то только на окно – солнце так в глаза и светит. Потом вы меня сюда выдернули. Так что никого не видел.
– Так, – задумался Свешников, – придется нам сделать два цикла по паре выходов. Если изменений не выявим, будем прыгать наугад. Все больше проку будет. Ты как, готов повторить?
– Давай, – кивнул Маргелов, ложась под аппарат, – нефиг ждать. Только минералка пусть рядом будет. Даже после часа сушняк.
Время пролетело незаметно. Маргелов за десять минут пребывания в прошлом ничего конкретного не заметил. Следом под аппарат лег Паша. Перед запуском он выставил ту же точку входа, какая была у Васи, после чего проинструктировал друзей, за какими файлами следить, что отмечать и фиксировать в отдельный файл.
Пока Свешников находился в прошлом, Сергей с Васей пытались расшифровать координату времени, при этом громко обсуждая варианты. После сигнала таймера друзья помогли Паше подняться, дождались, когда он отдышался, дали напиться. Но перед тем как поднести стакан ко рту, он выдохнул:
– Кое-что есть – на перевязку понесли.
– И что? – одновременно спросили друзья.
– Ничего, – ответил Паша и приложился к стакану. Выпил, протянул за добавкой и, пока минералку наливали, продолжил: – Ничего не успел сделать… – и он сделал еще несколько глотков. – Очнулся я не сразу, видимо, почти весь час в полузабытьи пробыл, – Паша передернулся, – сами понимаете – к боли привыкал. И тут слышу голоса – вроде кто-то на соседних койках о чем-то спорят. О чем именно, не понял, только тоже что-то про координаты, и… еще почему-то подумалось, будто это вы рядом лежите и спорите о чем-то.
– Так мы и спорили, – удивленно сказал Сергей, – только тут…
– Стоп! – воскликнул Свешников и задумался. – Так, сейчас… я в Мише Маевском, он спит, я нет, и кажется мне, что кто-то из вас пытается меня разбудить… звоном будильника или водой полить, потом вроде за руку трясли…
– Ну да, было такое… – пробормотал Вася. – Это значит…
– Это очень многое значит! – воскликнул Павел. – Значит, наш аппарат не только перебрасывает сознание в какую-то личность в прошлом, поддерживает пребывание в ней и обеспечивает возврат, но и обеспечивает некой связью. Например, фантомные боли после выхода. Остаточное осязание мы все испытали. Теперь выяснилось, что имеется еще чувство слуха. Думаю, это чувство в нашем случае работает – только когда личность спит или находится в полубессознательном состоянии.
– Как мы можем это использовать? – спросил Вася.
– Ну… – задумался Сергей, – изменение обстановки, например, то, что изменилось после последнего выхода, и…
– Не выйдет! – перебив друга, хмыкнул Вася. – Как я понимаю, связь односторонняя. То бишь в ту сторону. А наше тело тут никак не сообщит о необходимой информации. И чтобы выяснить – какие изменения произойдут, надо отключить аппарат из сети. Кстати, а что при этом произойдет, если кто-то из нас в прошлом и вдруг питание отключилось? Паша?
– Не сработает программа возврата, – ответил Свешников, – а я, или ты, или Серега останемся там. Будет ли возможность вытянуть обратно – не знаю. И лучше не пробовать.
– Тогда можно выполнить возврат, сделать отключение-включение, найти изменения, выйти в личность повторно, – предложил Маргелов.
– Если будет толк, – сказал Сергей. – Так, мужики, мы прервались. Паша, что дальше-то было?
– Дальше пришли санитары и на перевязку понесли. И тут вы выдернули меня назад.
– Готов повторить, или мне выйти?
– Готов. Попробую узнать – в каком госпитале нахожусь.
– Время еще узнай…
Жуков с Маргеловым десять минут сидели молча. Думали, прикидывали варианты расшифровки, черкая на листках. Пискнул таймер, и друзья мгновенно оказались рядом с Пашей.
– Ну? – спросили они одновременно. – Спросил?
– Спросил, – буркнул Паша, напившись. – Спросил – где нахожусь, мне говорят – в госпитале, и приказали помолчать и не мешать. Они начали повязки снимать, и мне не до разговоров стало. Больно! Думал, зубы выкрошатся. Но, ребят, потом меня начал осматривать врач, и лицо его мне показалось знакомым. Хотел его фамилию спросить, но время кончилось, сюда вернулся.
– Я спрошу, – сказал Сергей. – Вставай.
…друзья терпеливо ждали, когда Сергей напьется.
Жуков допил минералку, облегченно выдохнул и посмотрел на Свешникова.
– Я узнал имя врача, – сказал он. – Его зовут Карл Генрихович Маевский! Это отец Миши.

Глава 13 

Карандаш мерно скользит по бумаге. Почерк почти ровный, можно сказать каллиграфический, как обычно, однако чужой. Как только возникает мысль об этом, рука вздрагивает, и буквы начинают прыгать на строке.
Это очень раздражает. Хочется неровную строчку стереть и переписать. Однако боязнь чужого в голове гораздо страшнее. И Максим продолжает записывать информацию из собственной головы. Что стоило ему удержать себя от паники, ощутив присутствие чего-то чужого внутри. А еще узнав страшные события, которые должны случиться. Или произойдут. В будущем. В будущем! Как с ума не сошел – непонятно. Может благодаря чужому? Может быть…
Максим всегда стремился быть образцовым. Лучшим во всем. В школе лучший ученик – пятерки по всем предметам. С детства занимался гимнастикой и вольной борьбой, чтобы быть физически сильным. Отлично стрелял и по праву заслужил знак «Ворошиловский стрелок». В армии добился признания лучшим в боевой и политической подготовке. Ему прочили огромные перспективы – карьерный рост и прочее…
Но тут грянула война. Несмотря ни на что, настроение у личного состава было воодушевленное. Мало ли кто там напал! Как в песне поется «Красная армия всех сильней!» Никто не сомневался, что Рабоче-крестьянская разгромит врага малой кровью и на чужой территории. Каждый рвался на фронт – вдруг не успею принять участие в разгроме врага? А то, что на войне могут убить… так что ж, если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой.
Разговоры и обсуждения вылились в обращение к командирам. Однако ответ был краток и беспрекословен – ждите приказа. Когда и куда, не ваше дело. Впрочем, это тем разговоров и обсуждений не изменило. Нашлись среди личного состава и свои «полководцы» – вот тут ударим, там разбомбим, а там…
Максим тоже поддался общему настроению, представляя, как он громит врага. Впереди всех идет в атаку, берет в плен немецкого генерала, а потом его ждет награждение. Это, конечно, мечты, но мечты же должны сбываться. «Мы все рождены, чтобы сказку сделать былью!» Просто надо потерпеть и дождаться приказа.
И приказ поступил – принять под командование участок, входящий в линию обороны Минского укрепрайона. Простой лейтенант и целый узел обороны! Однако Куралов приуныл. Какая оборона? Красная Армия вот-вот ударит и погонит врага с нашей родины, а он сиди тут в бетонных стенах. Его мнение разделяли все, и никто не предполагал, что война словно цунами докатится до них очень скоро…
А когда он увидел то, чем предстоит ему командовать, приуныл окончательно.
Узел обороны представлял собой четыре бетонных полукапонира – два артиллерийских и два пулеметных, перекрывающих обширное поле. Вроде все в порядке, и позиция, предусматривающая перекрестные сектора обстрела, и достаточное расстояние меж капонирами, однако имелись вопросы к состоянию и оснащению. Если два северных капонира – крайний пулеметный и артиллерийский были уже укомплектованы пулеметами «максим» на специальном казематном станке НПС-3 и казематной артиллерийской установкой с сорокапятимиллиметровой танковой пушкой 20-К, со спаренным с пулеметом ДС-39 на казематном лафете, то остальные два капонира были оборудованы вооружением только частично. Про вооружение амбразур входа вообще можно не упоминать. Кроме того, не на всех амбразурах имелись бронезаслонки, единственный перископ имелся только на центральном артиллерийском капонире. Вопросы имелись к вентиляции – не оборудованы заслонками, некоторые каналы вообще чем-то забиты. Освещение в капонирах отсутствует, не говоря о бензоэлектрических агрегатах. Арматуры для маскировки бункеров нет, как и материала. Но это не беда, в лесу можно еловых или сосновых лап нарезать. Отсутствуют ходы сообщения и внешние укрепления обороны капониров. Предстояло отрыть окопы хотя бы около бункеров. В дополнение ко всему из инструментов, необходимых для ремонта, имеются только лопаты да кирки. И единственный лом.
Капитан Харитонов, вместе с Кураловым осматривающий состояние узла обороны, был мрачнее тучи. Ему тоже не нравилось состояние узла. Капониры выглядят вообще недостроенными. За оснащение узла принялись только вчера, выделив со складов вооружение и боеприпасы. Однако не до конца обеспечив полным списком необходимого. И это еще не все. Выделенного личного состава для обороны явно недостаточно. Но приказы не обсуждаются.
Хорошо, что боеприпасы в полном комплекте и своих прихватили. Когда лейтенант заикнулся о радиостанции, то комбат на него посмотрел так, что Максим предпочел извиниться за свою «придурь». Однако связиста выделили и аж пять телефонных аппаратов в придачу, и катушек с полевкой, чтобы обеспечить капониры надежной связью. Насколько надежной – время покажет.
После осмотра всех капониров и прилегающей местности капитан и лейтенант с сержантом Гороховым, который осуществлял охрану и подготовку узла, подошли к машинам. Харитонов немного постоял, задумчиво смотря на запад, затем повернулся к лейтенанту.
– По сути, тут минимум батальону оборону нужно держать, – сказал он. – А у тебя в подчинении почти два взвода, если артрасчеты учитывать. Так что считай, что почти ротой командуешь. А командирская должность узла вообще на комбата тянет. Но… – капитан немного помолчал, – распредели бойцов по капонирам. Пусть все окопают. Если успеете… – он оглянулся, посмотрев на соседние капониры, – то ходы сообщения тоже надо бы сделать.
Куралов с Гороховым переглянулись – это значит отрыть более пяти километров!
– Я с командованием переговорю, – продолжил капитан, – возможно, еще людей выделят. Но особо не надейтесь. Связь… со связью засада. Если что, через посыльного.
Потом капитан сел в полуторку, и машины уехали.
Больше капитана они не увидят. И никто на помощь не придет.
Нет, о них не забыли. Тот, кто считает иначе – ошибается. Об этих ребятах помнили, о всех таких группах помнили, но ничем не смогли помочь. Это туман войны. Жестокая реальность. Сколько таких вот групп потом выходили из окружения? Их было много. Армии, дивизии, полки, даже взводами шли к фронту. К своим. Пробивались с боями. Порой без боеприпасов, на одних штыках. Но шли, чтобы потом бить врага.
Это уже случилось. Красноармейцы, встретившие врага у границы и сражавшиеся эти несколько дней, уже пытаются пробиться на восток. Они упорно идут к далекой канонаде. По пути нападают на врага. Гибнут, но от цели не отступают. Порой они тянут на себе противотанковые пушки через леса, имея один-единственный снаряд, а то и вообще без боекомплекта. Они собирают боеприпасы на полях сражений – у разбитых орудий и танков. И вновь идут. Чтобы сражаться.
Это кажется, что их забыли. Только кажется. О них помнят.
С началом войны на весах оказалось многое. Очень многое. И от этого не отпереться. Не уйти, не спрятаться. Просто надо идти и сражаться. И командующему надо принимать решения. Но что делать, если вдруг сложилось, что необходимо отступить, иначе крах. Нельзя не отступить. А где-то там, совсем рядом сражаются наши советские бойцы? Как тут можно скалькулировать ценность человеческой жизни? Что ценнее, взвод, дерущийся в окружении, или полк, держащий оборону против превосходящих сил противника? Приходилось принимать решения. Они только кажутся жесткими. Целесообразность? Нет на войне такого понятия. Боевые потери. И боль в груди. А иначе нельзя – война. Отвратительное слово.
Эта война сломала мировоззрение у большинства советских граждан. Уже в первый месяц стало ясно, что нет никакой солидарности немецкого пролетариата. Оставалась лишь надежда на это. Но и она умерла с пониманием, что эта война на уничтожение. Война не за идею. Это война за родину…
Куралов досадно вздохнул – где-то части Красной Армии будут врага бить, а тут в земле копайся. Однако вида не подал. А земляные работы уже велись. Его замкомвзвода уже распределил людей по капонирам. Максим даже разозлился – инициативный у него зам. Даже слишком. Рядом кашлянул Горохов. Явно тоже с рацпредложением.
– Излагай, – буркнул Куралов. Еще один активист на его голову. Впрочем, предложение сержанта было дельное.
– У южного арткапонира нет бронезаслонок. Предлагаю заложить их мешками с землей. Мешки имеются.
– Организуй, – кивнул Максим.
Сержант отошел, а Куралов направился вдоль полукапонира. Вокруг разрослись кусты и молодые березки, которые внесли свою лепту в маскировку. Крышу заложили еловыми лапами. Вроде все в порядке – и лапник аккуратно разложен, даже елки вдоль стен воткнули в землю, будто они тут и росли… но казалось, что-то не то.
Он посмотрел на другие капониры, замаскированные аналогично, и понял – именно маскировка все выдает. Если бы капонир был один, то не придерешься, но капониров четыре, и стоят характерно, портя весь натуральный пейзаж. Еще окопы…
В амбразуре с орудием промелькнуло любопытное лицо бойца. И Куралов подошел ближе. Внимание привлекла березовая поросль – ее тут выросло достаточно. Не помешает ли она стрельбе? Он попытался сломать тонкий ствол, но не преуспел – побег гнулся, но не ломался.
– Не стоит, товарищ лейтенант, – сказал артиллерист из амбразуры. – Толстые мы срезали уже, а этот молодняк не помешает ни целиться, ни стрелять.
– Как орудие?
– Все проверено, товарищ командир, – доложил командир расчета. – Ствол, лафет, механизм перемещения, спусковой механизм исправны. Оптический прицел в идеальном состоянии.
– Ну-ка, бронезаслонку закрой.
Артиллерист повернулся, и створка поднялась. К ней тоже умудрились для маскировки как-то лапник с березовыми ветвями прикрепить.
– Отлично! Опусти.
Максим подобрал несколько веточек. И пошел в обход своего хозяйства, отгоняя ветками назойливых мух. Было жарковато, и эти заразы роились вокруг, раздражая. А от листвы пахнуло чем-то знакомым. Да, так пахли веники для бани, эх… дом напомнило… сейчас бы в баньке попариться, а потом квасу холодного из погреба…
Лейтенант обошел с проверкой все капониры. Окопы и ходы около них привели в годное состояние. Вооружение проверено и перепроверено. Побывал он и в южном артиллерийском полукапонире. Амбразуры в нем обложили мешками с землей. Надолго ли их хватит?
Максим также обошел бункер вокруг. Да, от маскировки толку нет. Но что делать?
Связист доложил о налаженной меж капонирами связи. Прибыли отделенные, тоже с докладами – окапывание заканчивается, осталось совсем немного. Вооружение и боеприпасы в наличии…
Напомнив про наблюдателей, Куралов распустил командиров отделений по объектам, а сам вернулся в командирский бункер. Было время кое-чем заняться.
Максим присел в бетонном закутке на ящик, вытащил из командирской планшетки толстую тетрадь и карандаш. Открыл тетрадь на первой странице. Вверху имелась только одна запись – «Дневник». Начать вести дневник Максим порывался много раз. Однако то времени не хватало, то мысли путались. С чего начать? Писать просто то, что делал за прошедший день, не хотелось. Сухая статистика поступков – какой от нее прок? Вот если бы написать так, чтобы самому стало интересно – как это смотрится в свете учения Ленина – Сталина? Тут воображение начинало буксовать. Максим мог много говорить об этом, но правильно сформулировать письменно…
Нет, в тетради по политической подготовке было, как надо. Но как это отразить в дневнике?
Карандаш замер в начале строчки…
А тут душновато. Бетон успел нагреться, а через дверь и амбразуры не сквозит, хотя снаружи ветерок присутствует. Вентиляционный канал! – вспомнил Максим. Вроде забит чем-то.
– Малинин!
– Я, товарищ лейтенант, – отозвался командир отделения.
– Вентиляцию проверяли? – спросил Куралов отделенного. – Чем она забита, смотрели?
– Смотрели, товарищ лейтенант. Там строители кое-как бетон лили. Отверстие с мизинец всего.
– Ну так расширьте.
– Лом нужен, а он у третьего отделения сейчас.
Куралов вспомнил реакцию комбата на вопрос с радиостанцией и сделал строгое лицо. И видно удалось – отделенный тут же послал бойца за инструментом.
«Вот так!» – подумал довольный Максим, возвращаясь в закуток капонира.
Тетрадь в руки, карандаш наготове. Но мысли вновь застопорились. С чего же начать? Ведь событий случилось достаточно. Само назначение, можно сказать – уже событие. Он, простой взводный, командует целым узлом обороны! Капитанская должность…
Бум! – загудел с металлическим лязгом бункер. Бум!
От неожиданности карандаш сделал косую линию на бумаге. Максим раздраженно вскочил, выбежал из капонира и взглянул на крышу. Там боец ломом пробивал вентиляционный ход.
Бум! Бум! Хр-р-р… – что-то полетело по вентканалу, потом раздался грохот и мат из нижнего яруса бункера. Впору взвыть от тупости подчиненных. Лейтенант сразу понял – бетонное крошево рухнуло на ящики с боеприпасами. И наверно, на них кто-то сидел…
Отчитав нерадивых – и бойца с ломом за то, что не предупредил о начале работ, и сачка в нижнем ярусе, и отделенного за не туда поставленные ящики, Максим вернулся в капонир. Посмотрел на оставленную черту, стирать не стал. Вывел большую букву «К» и задумался. С чего же начать? Но в голову ничего подходящего не приходило. Обстановка не та. Почему-то нервируют эти бетонные стены, и звуки разные мешают сосредоточиться. Что там еще за гул появился? Куралов поднялся и направился на выход. Гул заметно усилился. Выйдя, он заметил, что все бойцы смотрят вверх, а там…
В небе медленно плыли самолеты. Много.
Первый раз в жизни Максим видел столько самолетов сразу. Он никогда не бывал на воздушных парадах страны и по рассказам только мог представить зрелищность действа. Рассказчики, даже когда перечисляли количество и тип самолетов, испытывали щенячий восторг от увиденной мощи авиации страны. А тут…
Тут был враг. От летевшей куда-то на восток армады Максиму стало жутко. Капониры, естественно, замаскировали, даже линию окопов закрыли маскировкой. Однако их расположение и конфигурация с высоты сводит незаметность в ноль. И от этого никуда не денешься. Если они заметят их капониры, то…
Но как же их много! Максим попытался самолеты сосчитать, но вскоре сбился. Больше сотни…
– У-у-у, сволочи! – произнес кто-то из бойцов. – На Минск летят.
– А наши-то где? Соколы сталинские?
Наша авиация, конечно, летала. Но за несколько дней войны Куралов ни одного нашего самолета в небе не видел. А почему? Додумать Максим не успел.
– Воздух! – это крикнул сержант Горохов и упал на дно окопа.
Неожиданно промелькнул силуэт с крестами. Следом пулеметной очередью выбило фонтанчики земли из бруствера, срезало несколько веток с куста и провизжало рикошетом от бетонных стен капонира. Перед тем как упасть, лейтенант успел заметить еще один промелькнувший вверху силуэт. Потом что-то брызнуло в лицо, и кто-то рухнул рядом. А еще внезапно голова отяжелела.
Ранен? Но боли нет. Только в голове тесно. Почему? Инстинктивно Максим вскинул руки и вытер лицо. Заодно ощупал голову. Потом принялся рассматривать свои руки, причем с любопытством, как в первый раз. Затем посмотрел перед собой и увидел убитого бойца Якубова из второго отделения, в неестественной позе, с рваной окровавленной гимнастеркой. Остекленевшие глаза, казалось, с укором смотрели прямо на лейтенанта. Максим оторопело смотрел на Якубова. А внутри шла борьба. Что-то пыталось достучаться до сознания. Кричало, уговаривало, но Максим не мог пошевелиться.
Это смерть – билось в голове. Смерть… вот она тут, рядом…
– Товарищ лейтенант! – крикнул сержант Горохов, подскакивая. – Вы живы, не ранены?
Но ответить Максим не мог, неотрывно смотря на убитого. Горохов ощупал командира и понял, в каком состоянии тот находится. Сначала сержант высунулся из окопа и осмотрелся. Те два «мессершмитта», что неожиданно упали на позицию, тем временем обошли капониры стороной, сделали горку и повторно пошли в атаку. На консолях заплясали огоньки, и земляные фонтанчики вновь прошлись по окопам наискосок. От самолетов отделились черные капли и рядом с капонирами встали два разрыва.
От грохота Максим инстинктивно подпрыгнул, отрывая, наконец, взгляд от убитого. Его тут же подхватил сержант.
– Надо укрыться в капонире, товарищ лейтенант, – сказал он. И глянув вверх, вдруг заорал: – В бункер, все в бункер! Бронезаслонки закрыть!
Перед тем как вбежать в капонир, Максим посмотрел на небо и увидел, что десяток больших самолетов снизились, встали в круг и начали валиться на их позицию. Куралов нырнул в свой закуток, следом забежали бойцы отделения. Они попадали на бетонный пол, облегченно выдыхая.
– Вроде все, – сказал сержант и закрыл бронированную дверь.
«Ну слава богу», – сказал кто-то рядом. Максим недоуменно оглянулся. В закутке он был один. В проходе никого, а бойцы вглубь ушли, вон сидят, а рядом никого. Кто же это сказал? Вот опять, хмыкает почему-то. Может, он снаружи остался? Тогда почему ему весело? Куралов приподнялся и выглянул в амбразуру защиты входной двери капонира – никого.
И тут послышался рев. Нет, не рев – вой! Вой, продирающий до костей и хлестко бьющий по нервам. Вдруг земля вздрогнула и…
Максим всегда считал, что он готов ко всему. На учениях при выстрелах артиллерии он лишь слегка вздрагивал. И всегда со злорадством думал, что вся эта мощь направлена только на врагов, считая, что сам он никогда не склонится перед страхом смерти. Как подобает комсомольцу и красному командиру.
Но с первым разрывом бомбы бетонный пол вдруг сильно пнул тело, да так, что показалось – капонир целиком взмыл вверх. Все спокойствие окончательно рухнуло куда-то, а бравада улетучилась вмиг. По спине пробежал предательский холодок, тело стало ватным. Паника захлестнула сознание. Что-то вновь начало кричать внутри, уговаривать. К вою пикирующих самолетов и реву бомбовых разрывов примешался пронзительный мерзкий визг. Максим вжался в угол бетонного закутка и зажал голову руками. С каждым разрывом тело вздрагивало и тряслось, а в уши бил тот пронзительный визг. Максим вжимался в стену, стараясь слиться с ней.
В небольших паузах он разжимал глаза и смотрел на бойцов в проходе. В их взглядах не только испуг, но и крайнее удивление. Почему они так на меня смотрят? Почему? Не сразу он понял, что противно орет он сам. Но стыд от этого тут же гасился с новым ударом по бункеру.
Спрятаться… А-а-а…
«Трус! – рявкнул кто-то. – Не ори, какой пример показываешь!»
– Ай! – вздрогнул Максим. – Не надо… а-а-а…
Тишина наступила неожиданно. Максим не сразу понял, что налет прекратился. Он разжал руки и открыл глаза. Пыль и просочившаяся сквозь бронированные заслонки копоть густо висела в бункере. Густо пахло гарью, которую засасывало вентиляцией в капонир снаружи. Если, конечно, ответственный за систему боец не спрятался при налете. Самое поганое, что фильтры тупо забыли включить в список необходимого. Теперь задыхайся тут…
Личный состав зашевелился. Ошалелые красноармейцы одновременно осматривались и ощупывали себя. На лицах смесь испуга и удивления. Кто-то кашлял, надышавшись пыли и дыма, кто-то постанывал. Люди приходили в себя.
– Ну что, молодо-зелено, – послышался веселый голос Горохова, – как вам первый налет? Никто в штаны не наложил с испугу?!
Послышались смешки. Бойцы принялись обсуждать свои ощущения от налета. Кто-то забубнил, причем явно матом.
– А ну кто там сквернословит?! – грозно окрикнул сержант. – Митрофанов, ты, что ль?
– Я тащ, сержант, – повинился боец.
– Чего так ругаешься?
Но вместо Митрофанова ответил другой голос:
– Да обтрухался он!
В капонире раздался смех. Сначала тихо, потом громче.
– А ну цыц! – рявкнул Горохов, появляясь в коридоре и отряхивая запыленную гимнастерку. – Отставить смех!
Он строго осмотрел притихших бойцов, посмотрел на Куралова, как ему показалось, недобро. Только тот отвернулся, Максим сунул руку в промежность и облегченно выдохнул – сухо. Не хватало еще так низко пасть перед подчиненными.
– В первом бою завсегда так, – продолжал сержант, – можно обтрухаться и обделаться. Однако трусости своей всем казать нельзя. Ссысь, срись, но дело делай. И никто не смеет попрекнуть за то! Поняли, бойцы?
Сержант грозно посмотрел на красноармейцев и громко переспросил:
– Поняли, спрашиваю?!
– Да, – многоголосьем ответили красноармейцы.
– Вот и славно!
Тем временем Куралов поднялся. Ему не хотелось вставать, но кто-то внутри насильно принудил подчиниться. Максим оперся о стену и с удивлением уставился на руки и ноги – те почему-то жили своей жизнью. Стоило только расслабить, как они начинали трястись, словно в припадке.
«Встань ровно, расслабься, глубоко вдохни!»
Максим вздрогнул, нервно оглянулся, никого за спиной не увидел.
«Не крутись! – появились непонятные мысли в голове. – Замри, сказал! Подожди, пока адреналин схлынет».
На вопрос – что такое адреналин и почему он так и бурлит, сразу получил пояснение. Однако ничего не понял. И от непонимания на Максима вновь накатил страх. Но его кто-то погасил, одновременно отодвинув сознание вглубь. Странное чувство – тело будто отнялось. Куралов ощутил себя гостем в собственном теле.
Лейтенант прошел по проходу в центральное помещение капонира. Шаги выходили какие-то дерганые, неровные. «Как зомби, – появилась чужая мысль. – Не вмешивайся!» Игнорируя внимательные взгляды красноармейцев, Максим повернул рычаг механизма запорной заглушки в положение «открыто», после чего выдвинул перископ в рабочее положение, приник к окуляру и обозрел окрестности. Увиденное не понравилось, хотя врагов лейтенант не заметил.
– Внимание! – скомандовал Куралов, борясь с собственной мимикой. Удивление так и перло изнутри. Приходилось движением маскировать корчи лица. – Открыть заслонки. Осмотреться на местах, проверить вооружение. Сержанту Горохову выставить наблюдателей. Пухов – связь с соседними бункерами. Принять доклад о потерях. Проветрить казематы.
Команды выходили рваными, произнесенными, как бы с натугой. Накатила злость. И вдруг на Максима обрушилась лавина страшной информации. Она закрутила огромным водоворотом частичку сознания и утащила куда-то в глубину. Там Куралов и затих ошарашенно.
– Митрофанов, Соколов, занять эн-пе, – среагировал на команду командира сержант. – Смотреть по сторонам и в небо не забывайте посматривать.
Бойцы вышли, а Горохов спросил:
– Считаете, немцы сейчас в атаку пойдут, товарищ лейтенант?
– А ты думаешь, немцы просто так нас бомбили? – спокойно спросил Куралов, не отрывая глаз от окуляров. – Немцам известно расположение узла. Скоро должны появиться.
– Есть связь! – доложил младший сержант Пухов. – Ответили второй и четвертый капониры. Докладывают – в людях потерь нет. Первый пока не отвечает. Возможно, обрыв провода.
– Устранить обрыв!
– Есть устранить! – ответил Пухов и, забрав одного бойца с катушкой проводов, вышел из капонира.
– Пойдем-ка, сержант, наружу, – сказал Куралов. – Посмотрим, как нам там фрицы нагадили. А то из перископа ничего не понять.
Разрушения от налета, если не считать нерушимость бетонных капониров, можно было бы оценить как катастрофические. Немецкие штурмовики разворотили вокруг бункеров все, над чем долго и усердно потели красноармейцы. Воронки на воронках. Близкими разрывами не только нарушило ходы сообщения, но одновременно снесло напрочь всю маскировку с капониров. Мало того, осколками состригло всю поросль вокруг.
– Да-а-а… – протянул Горохов, переводя взгляд с их капонира на соседние. – Теперь нас далеко будет видно.
Куралов промолчал. А что тут сказать еще?
– А вы молодец, товарищ лейтенант, – неожиданно сменил тему сержант. – Побороли свой страх!
– Хорошо хоть не обделался, – хмыкнул Максим. – А ты, сержант где воевал? На финской?
– На Халхин-Голе еще. Так и служу. Хотел вот на гражданку выйти, да война началась.
– Немцы!
Крик наблюдателей совпал с появлением связиста.
– К бою! – скомандовал Максим. – Связь с капонирами – приказ – огонь только по команде!
Связист кинулся внутрь капонира, а лейтенант вскочил на бетон, доставая бинокль. Следом поднялся сержант. Куралов навел оптику на грунтовку, которая выходила из перелеска и пересекала поле, проходя аккурат между арткапонирами.
Четыре мотоцикла с колясками выкатились из перелеска и остановились на опушке. Один из водителей приподнялся на мотоцикле. Подкрутив резкость на бинокле, лейтенант понял, что мотоциклист тоже обозревает торчащие бетонные сооружения в оптику. Из перелеска появилась пара бронетранспортеров, остановились там же.
– Чет-то мало их… – пробормотал сержант. – И танков нет.
– Это дозор. Мобильная группа, – пояснил Куралов. – Танки и основные силы следом идут. Передай пулеметчикам – основная цель мотоциклы, артрасчетам – броники. Напомни – огонь только по команде.
Горохов спрыгнул и скрылся в капонире.
Немец осматривал в бинокль капониры еще несколько минут, затем слез, подошел к одному из бронетранспортеров, переговорил, вернулся к мотоциклу. После чего три мотоцикла двинулись вперед, а четвертый откатился к перелеску.
Один из бронетранспортеров тоже поехал, но взял южнее – наискось по полю. Сначала мотопатруль ехал компактно и медленно. Затем два мотоцикла вырвались вперед, проехали практически половину поля и, не доехав двухсот метров, резко снизили скорость, а пулеметчики открыли огонь. Пули на удивление легли кучно – провизжав рикошетами по бетону и подрезав березовый молодняк. С выехавшего на поле бронетранспортера тоже ударил пулемет по крайним полукапонирам.
– Смертнички хреновы! – выругался Максим, скатываясь под укрытие бетона. – Метко кладут, сволочи.
Мотоциклисты действовали на острие наступающих войск и в случае внезапного боя, действительно, являлись потенциальными смертниками.
Еще несколько очередей. Но капониры молчали. И мотодозор, съехав с дороги, медленно двинулся вперед. Проехав еще сотню метров, пулеметчики вновь дали по очереди.
Вдруг ухнула пушка соседнего капонира. Буквально на мгновение позже выстрелила пушка командного капонира. Это послужило сигналом – пулеметы всех капониров застучали одновременно. Максим как раз рискнул выглянуть на поле и успел увидеть, как один разрыв встал у левого бронетранспортера, практически накрыв его, а второй снаряд воткнулся точно в оставшийся на опушке. Тот вспыхнул разрывом.
Мотопатруль прожил считанные секунды. Лишь оставшаяся пара успела развернуться и проехать последние метры своей жизни. Тот, что остался на опушке, рванул в лес. Но его все же достали. У бронетранспортеров нашлись живые. Отстреливаться они не стали. В бинокль было видно, как темно-серые фигурки под пулеметным огнем отползают в перелесок. Орудия сделали несколько выстрелов осколочно-фугасными, накрывая отползающего врага. Один из снарядов разорвался у подбитого бронетранспортера.
– Отставить огонь! – крикнул лейтенант и посмотрел в бинокль.
Что ж, если не считать открытие огня без команды, то первый бой прошел прекрасно. По итогам скоротечного боя – уничтожено четыре мотоцикла BMW R-6, два бронетранспортера типа – Hanomag Sd.Kfz.251/1 и около двадцати солдат противника.
«До взвода противника!» – «Ага, я смотрю – отошел от шока?» – «Не совсем. Как-то не верится…» – «А мне врать незачем», – возразил гость.
Максим внутренне содрогнулся.
«Это все как-то…»
«Фантастично? – хмыкнул гость. – Есть немного. Но это надо принять как должное».
«Что я могу сделать?»
«Вот это правильный вопрос! – похвалил гость. – Сделать ты можешь немало».
«С полуротой против дивизии?»
«А кому сейчас легко? Ты должен выполнить приказ так, чтобы нанести максимальный урон врагу!»
«Это и так ясно – вздохнул Максим. – А с тем, что ты знаешь, как?»
«Со сведениями труднее, – согласился гость, – я надиктую, ты запишешь, это не трудно, только вопрос – будет ли время для этого. Вот кто эти сведения до командования доставит – это самый важный вопрос. И поверят ли им?»
Неожиданно появился Горохов.
– Ха! Видели, товарищ лейтенант, как немчуру причесали?!
Изнутри начала подниматься волна возмущения. «Успокойся, разберемся сейчас», а у сержанта спросил:
– Связь с капонирами установлена?
– Так точно! – ответил Горохов, и улыбка с его лица исчезла. – Докладов пока не было.
В капонире остро пахло сгоревшим порохом. Горохов заметил мину на лице лейтенанта, резво скользнул к проему в подвал и спустился вниз. Послышалась злая отповедь, а следом звук ручного привода вентсистемы.
Связист уже был готов вызывать капониры.
– Кстати, что там с южным? – спросил лейтенант.
– Взрывом дверь завалило, товарищ лейтенант, – быстро заговорил боец. – Мы провод соединили, дверь откопали. Люди целы, ошалели только – одна бомба прям на крыше рванула, но сам капонир вроде цел, только единственную бронезаслонку сорвало.
– Ясно. Связь давай.
Первым был южный. Доложили то же самое, что уже довел связист. Однако бронезаслонку уже установили на место и укрепили мешками с землей. Затем лейтенант принял доклад из артиллерийского полукапонира, и его ошарашили – погиб заряжающий. Именно его гибель послужила причиной открытия огня орудием. Последним доложился северный пулеметный полукапонир – потерь нет, попаданий при налете не имелось, все вооружение и механизмы исправны.
Лейтенант вздохнул – вот и потери.
«Это война», – сказал гость.
«Я понимаю. Спасибо. Ты это… не вмешивайся больше. Я и сам справлюсь». – «Я и не собирался все делать за тебя. Ты первый страх уже поборол, так что действуй. Извини, если что».
«Извиняю. Стыдно мне за трусость свою. Как тряпка…»
«Это в прошлом уже, – перебил гость. – Забудь. Горохов прав – ссысь, срись, но дело делай! Люди будут судить по тому, как ты себя дальше покажешь».
Максим вновь вздохнул и направился в артказемат. Стало интересно – что там за наводчик такой меткий?
– Сержант Жунусов! – представился улыбающийся наводчик с восточными чертами лица.
– А имя?
– Абыз, товарищ лейтенант, – бодро ответил Жунусов. – По-казахски означает – защитник.
– Очень правильное имя! – кивнул Максим. – Хорошо стреляешь, Абыз.
– Он вообще может снаряд за километр в ствол пушки положить, – сказал Горохов.
– Объявляю благодарность.
– Служу трудовому народу! – гаркнул Жунусов.
– А кто наводчиком в соседнем капонире?
– Там сержант Лапочкин, – ответил Горохов. – Опытный наводчик. Товарищ лейтенант, а может, на поле за трофеями наведаться?
Подобная мысль у Куралова тоже возникла, но гость ее тут же отогнал.
– Не стоит, – ответил Максим. – Мотоциклы как на ладони. А немцы наверняка наблюдателей оставили, только бойцов напрасно потеряем. Вот дозоры по флангам выставить стоит. По паре самых подготовленных.
– Займусь сейчас же, – козырнул сержант.
Куралов вернулся в закуток обороны входа. Пока затишье, можно сведения в тетрадь записать. Он сел на ящик, вытащил из планшетки толстую тетрадь и карандаш. Открыл тетрадь на первой странице. В заглавии было уже написано – «Дневник», а ниже его фамилия имя и отчество. Стирать не стал. Карандаш на мгновение застыл над строкой…
Как только Максим думал о том, что будет со страной в войну, то невольно содрогался. И не только. От невероятности ситуации тоже в дрожь бросало. Каким невероятно умным можно быть, чтобы придумать такой уникальный аппарат! И ведь ребята правильно поступили – решили помочь.
Карандаш мерно скользит по бумаге. Почерк почти ровный, но буквы иногда прыгают на строке. Это раздражает. И чужое сознание в голове…
«Смирись. Потерпи меня, это ненадолго».
«На сколько?» – насторожился Максим.
«Максимум на сутки», – ответил гость.
Почувствовалась некоторая недоговоренность.
«Я погибну, когда ты уйдешь?»
«Нет, – ответил голос. – Меня выдернут в любом случае по истечении суток, или сразу после твоей смерти».
Некоторое время Максим сидел молча. Думал. О собственной смерти. Странно, что она не пугает, как раньше. Еще недавнее время назад вид убитого бойца мог парализовать его волю, а теперь…
«Сколько раз ты уже?» – спросил он у гостя.
«Ты четвертый».
«И как?»
«Жутко. Страшно. Каждый раз смерть будто облизывает меня…»
Минуту Максим сидел и молчал. От гостя тоже мыслей не возникало.
«К смерти не привыкнешь, мировую с ней не выпьешь, но мы выпьем с ней на брудершафт».
«Что это?» – удивился гость.
«Так отец мой говорил. Он еще на империалистической с немцами воевал». – «М-да, что еще сказать – мудро. Но давай пиши, времени мало».
И Максим продолжает записывать информацию из собственной головы. Надо успеть записать все, что должно случиться. Или произойдет в будущем. Не успел. Боец прямо через амбразуру доложил:
– Товарищ командир, танки!
Куралов выскочил из капонира и выглянул на поле. Из перелеска выкатывались танки.
– Один… три… пять… – считал Куралов, наблюдая через бинокль – десять… шестнадцать. Все?
Спрыгнул вниз и нырнул в бункер.
– Связь с капонирами, – сказал Максим связисту.
Подошел Горохов.
– Против нас до двадцати танков, – сказал Куралов сержанту, пока боец вызывал капониры. – Это рота вроде. Но за ними еще наверняка до хрена идет.
– А какая разница – сколько их? – улыбнулся тот.
– Ты прав, – хмыкнул в ответ Максим. – Какая разница? Всех будем бить!
В капонире уже приготовились к бою. Расчеты у орудия, ящики со снарядами открыты. Их за считанные минуты подняли с нижнего этажа. Пулеметчики напряженно вглядываются через прицелы.
– Огонь только по команде! – напомнил Максим. – Что там со связью?
– Капониры на связи, товарищ лейтенант!
Куралов по очереди переговорил со всеми полукапонирами. Особенно подробно со вторым артиллерийским полукапониром, когда и кому открыть огонь по танкам. Это зависело от того, как немцы начнут атаку, точней у какого капонира будет удобней ракурс. Огонь из пушек следовало вести с полкилометра, иначе сорокапятимиллиметровый снаряд лобовую броню Т-4 не возьмет. Бить в смотровые щели, по гусеницам, в борта. Хорошо если удастся попасть в двигатель. Тогда танковая пушка не сможет вести огонь, поскольку выстрел производится электроспуском. А лучше попытаться зажечь танк. Кроме того, подпускать танки ближе чем на двести метров нельзя, иначе техника войдет в мертвую зону, образовавшуюся из-за отсутствия третьей пушки, которая должна быть установлена в северном артиллерийском полукапонире. Но выделили только две казематные артиллерийские установки. Причем из-за отсутствия монтажных креплений в каземате смонтировать ДОТ-4 в северном не получилось бы. Пришлось артамбразуру северного переоборудовать под пулеметную.
В центральном каземате Максим повернул рычаг механизма запорной заглушки в положение «открыто», выдвинул перископ в рабочее положение и приник к окуляру. Немцы уже почти развернулись для атаки. Ага, вроде пара «четверок» в первой линии.
«По штату у танковой роты вермахта должно быть четыре четверки», – напомнил гость.
«Не факт, что против нас всего лишь танковая рота», – возразил Максим.
«Спорить с этим трудно», – хмыкнул голос.
И вспомнились сведения по конкретно противостоящим им немецким подразделениям.
«Пехотная и танковая дивизия, – помрачнел Куралов. – И все против нас…» – «А какая разница – сколько их? – повторил гость слова Горохова. – И вообще, основной удар немцы нанесли севернее, а на нас вышла только часть – до полка, не больше».
«Ну… утешил…»
«Как утешение, – сказал гость, – ими командует целый генерал!»
«И что?»
«А то, что он дивизией против лейтенанта с сотней бойцов. Немцы считают русских неполноценной расой. И что СССР они победят за несколько недель. С первыми боями они уже недоумевают – почему наши бойцы не сдаются? Ведь по их разумению сопротивление бессмысленно. Русские варвары, – со злостью произнес гость. – Они еще не раз испытают нашу ярость. Кстати, есть у немцев такое свойство – когда им по зубам от души прилетает, то количество вероятного противника они оценивают в десятки раз больше истинного. У тебя даже с сотней есть возможность насовать им по полные помидоры. Пусть думают, что тут полк окопался, все равно твою сотню бойцов немцы в донесении увеличат раз в двадцать наверняка. Ибо стыдно станет генералу получать люлей от лейтенанта».
«Слушай, – невольно улыбнулся Максим. – Ты мое имя знаешь. Все мне показал, но как зовут – не открыл».
«Василий Маргелов, – наконец представился гость. – Войсковое звание – старший сержант. Служил в ВДВ – это воздушно-десантные войска. По этому времени уровень подготовки соответствует ОСНАЗу».
«Хм… – почему-то смутился Максим, – будем знакомы».
«Будем, дружище! Смотри, немцы почти готовы начать…»
Максим вгляделся в оптику – танки уже в порядки выстроились, следом развернулись бронетранспортеры, с которых рассыпались пехотинцы и пока залегли позади техники.
Лейтенант провел перископ туда-сюда, панорамно осматривая построение немцев, и прикинул, что если первыми откроют огонь северные полукапониры, то немцы скорей всего довернут танки на них, открывая для южного артиллерийского полукапонира свои борта. А может, не довернут. Но попробовать можно.
– Да сколько же их?! – воскликнул пулеметчик.
– Осилим? – спросил кто-то из бойцов.
– Осилим! – решительно сказал лейтенант. – По-другому быть не может, товарищи бойцы.
Больше ничего уточнять Максим не стал. Как же тяжелы эти знания о будущем!
Тем временем немецкие порядки двинулись вперед. Началось. Максим кликнул командира артрасчета и уступил ему перископ – пусть корректирует огонь орудий.
– Ориентир – подбитые мотоциклы, ближе не подпускать, – уточнил лейтенант. – Пулеметчикам – открытие огня на личное усмотрение.
После чего сменил фуражку на каску и вышел из капонира, потому как не собирался командовать из защищенного бункера. Было бы больше специальной оптики, а так лучше снаружи следить за боем. Высокая вероятность поймать шальную пулю или осколок? Что ж, есть такая беда. Зато все поле как на ладони.
Группа прикрытия расположилась вокруг полукапонира, частично восстановив огневые ячейки, и теперь чуть высунувшись, следила за приближением врага. Танки ехали медленно, вслед за ними двигались броники, а немецкая пехота укрывалась за техникой.
Танки открыли огонь по капонирам с километра. Стреляли с остановки, потом рывок вперед, вновь стоп и выстрел…
Взрывы встали вокруг бетонных коробок, однако прямых попаданий пока не было. Одновременно заработали пулеметы танков и бронетранспортеров. Пусть. Капониры молчали.
Девятьсот, семьсот метров…
Разрывы встают ближе и ближе. Несколько снарядов разрываются на стенах, но это не страшно. Взгляд в небо – вражеской авиации пока нет. И не надо…
Пятьсот метров…
Ухнула пушка командного полукапонира – и крайний Т-4 вспыхнул от попадания. Одновременно очередь «максима» вспорола землю и уткнулась в броник в центре. Пулеметы капониров дали короткие очереди, стараясь достать немецкую пехоту. Выстрелила пушка соседнего арткапонира – крайний танк развернулся налево и застыл с перебитой гусеницей. Башня тут же начала разворачиваться на капонир, но через десяток секунд в борт воткнулся снаряд, и Т-3 задымил.
– Молодец, Жунусов! – порадовался лейтенант. – Два снаряда – два танка!
Из бокового башенного люка вывалился немецкий танкист. Он быстро спрыгнул вниз, но на землю упал уже труп. Было видно, как пули рвут тело немца. Непонятно, кто его – били пулеметы капониров, не отставали от них бойцы групп прикрытия.
Куралов вдруг понял, что сам стреляет по врагу. Из пистолета. И зачем его из кобуры достал?
– Эх, мать его… сейчас бы еще пушечек, – громко ругнулся кто-то из бойцов, быстро перезаряжая мосинку.
Но, увы – придется рассчитывать только на имеющиеся.
Немецкая пехота тем не менее двигались вперед. Перебежками. Техника их уже прикрывала плохо, крайние капониры могли достать. Но вот пойми – кто когда поднимется, сколько метров пробежит и когда упадет. А как упадет? Раненый или убитый? Главное – чтобы не встал.
Загрохотал «дегтярь» группы прикрытия. Лязг его затвора перекрыл стрельбу двух «максимов» капонира, не говоря про соседние. При этом пулеметчик что-то орал. То ли пел, то ли матерился.
Один из танков остановился и выстрелил. Снаряд прошелестел выше капонира, но почти впритирку, да так, что Куралов почувствовал теплую волну, толкнувшую его сверху. Разрыв вспух далеко позади. Танк взревел и рывком продернулся вперед. Еще выстрел. Разрыв встал почти рядом. Одновременно пулеметная очередь взрыла бруствер траншеи, и Максим решил не дразнить судьбу, вернувшись в капонир.
Четыреста метров…
Пушки арткапониров открыли частую стрельбу. Подбили еще четыре танка. Один задымил, три просто встали с перебитыми траками. Но экипажи их спешно покинули. Пулеметчики тут же сконцентрировали огонь по ним.
Неожиданно вскрикнул Гаврилов – второй номер первого пулеметного каземата. Максим заглянул в каземат. Гаврилов, весь заляпанный кровью, тормошил пулеметчика Зимина. У того в затылке была дыра. Очевидно, пуля прошла через прицельный проем и попала в лицо сержанта. Бойцы помогли снять убитого с сиденья и положить его на пол в углу.
– Вот и отвоевался Ванька, – вздохнул Гаврилов, снимая пилотку с головы.
– За пулемет, боец, – распорядился Максим. – Потом помянем, если время будет.
– Отходят! – закричал сержант, отрываясь от перископа. – Немцы отходят!
– Дай-ка, – выкрикнул Максим, подскакивая к системе наблюдения.
Лейтенант провел перископ туда-сюда. Танки пятились. Перед капонирами осталось семь подбитых танков – один Т-4 и шесть Т-3. Четыре из них сильно чадили, остальные стояли, понуро опустив ствол. Их бы попытаться поджечь, чтобы ремонтным подразделениям немцев веселее было с ними возиться. Кроме того, в дополнение к двум подбитым в первом бою «ганомагам» добавилось еще три. По живой силе – сколько вражин в утиль списали сосчитать трудно – тушки мертвых немцев разбросаны по полю. По самому минимуму около двух взводов. Плюс экипажи танков. Не уверен, что кто-то из них добрался до своих живым. По танкистам бойцы стреляли с особым энтузиазмом, выполняя инструкции лейтенанта.
«По твоему совету, кстати».
«Это азбука войны, – ответил Маргелов. – Эта война маневренная. Война техники. Поэтому летчики, танкисты, водители должны уничтожаться в первую очередь, особенно летчики и танкисты. Их подготовка долгая. Очень долгая».
«Я понимаю».
Бойцы и артиллеристы тем временем весело обсуждали бой. Скоротечный? Да ну! Часы у лейтенанта имелись. Глянув на показания – изумился. Час? А показалось, что больше. Намного больше.
Некоторые бойцы от впечатления закуривали прямо в каземате, причем руки нервно подрагивали, выдавая отпускающее их напряжение боя.
Горохов тут же выгнал всех наружу.
– Офонарели, бойцы?! Эй, на приводе, – крикнул он в подвал, – а ну шибче крути ручку!
– Товарищ лейтенант! – крикнул боец, вбежавший в капонир. – Там…
Доклад бойца сбил приподнятое настроение. У группы прикрытия имелись потери – один убитый, один тяжелораненый и три с легким ранением. Убитого занесли в каземат. Положили у стены рядом с пулеметчиком. Укрыли плащом.
Лейтенант забрал у них красноармейские книжки. Перелистал. Сержант Зимин Иван Кондратьевич, семнадцатого года рождения, рабочий, беспартийный. Рядовой Васин Дмитрий Николаевич, шестнадцатого года рождения, рабочий, беспартийный.
Поступили доклады с капониров. Там тоже имелись убитые и раненые.
Легкораненых перевязали. С тяжелым было труднее. Санитар только руками развел.
– Я ничего не могу поделать, – сказал он, отведя лейтенанта в сторону. – Осколок в груди. Мы его перевязали, но толку, внутреннее кровотечение мне не остановить.
– А если осколок достать?
– Нечем доставать, – помрачнел санитар. – Парня в госпиталь надо срочно, но не довезем…
Последние слова он произнес почти шепотом. Куралов кивнул и направился к раненому. Боец был в сознании. Дышал тяжело, с хрипом. Максим сел рядом, взял красноармейца осторожно за плечо.
– Все хорошо будет. Все хорошо… – больше выдавить из себя лейтенант не смог.
Боец вдруг обмяк и вытянулся. Глаза остекленели. Умер. Куралов почувствовал, как его накрывает волна горя. Но его вдруг как током ударило, и напряженная волна двинулась вверх, к голове. А когда она докатилась… сознание погасло, а потом взорвалось мириадами ярких звезд. И нестерпимой болью.
Невозможной.
Невыносимой.
И вдруг все стало как прежде. Боль ушла мгновенно, лишь осталась выступившая испарина. Максим вытер лицо рукавом. Потер глаза и, мелко моргая, осмотрелся. В каземате, кроме тел погибших, никого не было. Санитар с ним не пошел, вернулся в центральный.
– Чт-т-то это было? – тихо заикаясь, спросил лейтенант.
«Это – прививка от слабости, – сказал гость. – Я показал тебе смерть. И как я ощущаю ее каждый раз».
«Но зачем?»
«Чтоб твои бойцы видели не тряпку, а командира, сделанного из стали! – ответил Маргелов. – Негоже им видеть твои слезы сейчас».
«В твоем будущем все такие жестокие и циничные?»
«Считай как хочешь. Но это и твое будущее. Мы все делаем свое будущее. Здесь и сейчас».
«Ну да, а немцы мне мешать не будут?»
«Вот и сделай, чтобы они не смогли помешать. НИКОМУ!»
«Да, ты прав, извини… просто я никогда так близко смерти не видел».
Куралов прикрыл умершему глаза и поднялся. С трудом. Постоял, собираясь с мыслями. Потер лицо, оправился и вышел.
Личный состав капонира старался в сторону каземата, где находились тела погибших, не смотреть. Но когда лейтенант появился в коридоре, красноармейцы на мгновение замерли и поняли. Первым пилотку снял Горохов…
– Перекусить не мешало бы, а, товарищ лейтенант? – обратился один из бойцов.
– Перед боем-то кишку набивать? – спросил Горохов.
– А сытым и погибать веселее! – ответили ему.
Сержант посмотрел на лейтенанта.
– Пусть, – отмахнулся Максим и направился в закуток.
Сам он ел давно, но сейчас после пережитого вряд ли кусок в горло полезет. Личный состав рассаживался вдоль стен. Красноармейцы растрясли свои ранцы и вещмешки. Кто хлеб достал, у кого сухари имелись, единицы вскрыли консервы. Пока затишье, можно и поесть.
– Это чего у тебя на ложке выцарапано? – послышалось лейтенанту.
– Звание, фамилия, имя, отчество, – был ответ, – год рождения ишшо…
– А зачем?
– Потеряется, кто найдет, мож возвратят. Да и вообще…
«А ведь боец прав в своем „вообще”! – подумал Максим, точнее его гость. – Ложка ложкой, а медальоны у всех ли имеются?»
«Ну, имеются, а что?»
«А то! В случае гибели личность погибшего установить легче. Чтобы не было неизвестного сол… бойца. Подписанные ложки, кружки, котелки, неиспорченные влажностью документы, любые различные справки, партийный и комсомольский билеты, даже квитанции. Все это поможет потом в установлении личности погибшего».
«Но медальоны же есть! – подумал Максим. – Причем хорошие. Их сменили совсем недавно. Сначала у нас были уставные жестяные коробочки. Небольшие, размером со спичечный коробок, однако он оказался не герметичен, и бланк, на котором вписывались данные бойца, и сама коробка, при попадании воды быстро приходили в негодность. В начале сорок первого нам выдали другие футляры для медальонов в виде пластмассового восьмигранного цилиндрического пенала, внутрь которого вкладывался бумажный бланк. Причем бланк должен быть в двух экземплярах».
«Медальоны медальонами. Только не всегда их заполняли».
«Как это?» – удивился Куралов.
«Так это! – ответил Маргелов. – Обычное суеверие – заполнить смертный медальон многие считали плохой приметой».
«Та-а-ак!»
«Стой! – притормозил Максима Василий. – Хочешь опросить бойцов – заполнили ли они медальоны?»
«Да, а что?»
«Не советую…»
«Понимаю… – вздохнул Максим, после недолгого молчания, – понимаю – все мы погибнем тут. И как делать будущее?»
Он достал тетрадь. Открыл. Перечитал последние записи. И какой толк от записей, если они никуда не попадут? Уйти одному? Но я командир. Нельзя лично мне уходить. Это будет нарушение приказа и предательство по отношению к его бойцам. И живым. И уже погибшим. Надо кого-то послать. Причем одного. Двоим такой секрет нельзя доверять. Но кого послать? Кому отдать приказ? Такому, чтоб донес тетрадь с ценной информацией? Все его бойцы подготовлены хорошо.
«Однако опыта у них не имеется, – подумал Маргелов. – Имеется только один кандидат».
«Горохов?» – догадался Максим.
«Больше некому. Из всех твоих бойцов сержант единственный имеет большой боевой опыт. Нынешний бой не в счет».
«Ты, пожалуй, прав».
– Горохова кликни, – приказал лейтенант ближайшему бойцу.
Сержант зашел в каземат защиты входа капонира через минуту.
– Вызывал, командир?
– Вызывал, – кивнул Куралов, – проходи.
Максим выглянул в коридор и закрыл отсекающую дверь.
– Вот что, Михаил Савельевич, – обратился лейтенант по имени-отчеству, отчего у сержанта брови поползли вверх. – Не удивляйся, просто есть одно важное поручение для тебя.
– Настолько деликатное, что остальным знать необязательно? – усмехнулся Горохов.
– Особой важности, – подтвердил Куралов. – Фактически.
Недоверчивая улыбка медленно сползла с лица сержанта.
– Не шутите?
– Да уж какие шутки? Вот…
И Максим показал тетрадь.
– Тут такие сведения, что могут спасти тысячи жизней на три дня вперед. А если брать больший срок, то и миллион.
На лице Горохова вновь недоверие. И пришлось лейтенанту пояснять. Прямо в тетради на чистом листе он примерно нарисовал карту. Затем направления основных ударов немцев на момент двадцать седьмого июня. Сержант с удивлением следил за движением карандаша.
– Откуда это? – изумленно спросил Горохов.
– А это как раз секрет ОГВ. Ты и так узнал больше, чем надо.
– Ладно, тогда получается, немцы уже Минск окружили? А там знают? – и сержант ткнул пальцем примерно на северо-восток.
– Не думаю. Хватятся, конечно, но будет поздно.
– И эту тетрадь нужно доставить командованию?
– Именно. И именно тебе. Только ты имеешь большой боевой опыт.
– Это означает – бросить тут всех?
– Не бросить, а выполнить приказ!
Лицо у сержанта посуровело.
– Ты понимаешь, командир, что мы все тут смертники? – зло сказал Горохов. – Не смотри, что они все молодые. Они все понимают. Мои товарищи будут тут погибать, а я жить? Ты понимаешь, командир, я не могу их бросить? И это все, – он ткнул в тетрадку, – я считаю полной ерундой, если не диверсией. Но мнится мне, командир, что с головой у вас просто не все в порядке. Испугались, или контузило вас сильно, и напридумывали всякого… я прав?
– Ты не представляешь, сержант, насколько ты прав! – тихо и страшно зашипел лейтенант не своим голосом.
Максима вдруг отодвинуло. Резко, мощно. Неожиданно он понял, что смотрит на Горохова будто бы через собственный затылок. Но лицо сержанта он видит ясно. Его тело схватило сержанта за грудки и приподняло.
И он что-то произносит. Медленно. Грозно. Смысл слов почему-то Максиму непонятен. А вот сержанту… мимика Горохова менялась быстро – сначала вспышка злости, мгновенно сменившаяся изумлением, которое перетекло озадаченностью, следом пришел испуг. Проняло сержанта до самых «печенок».
– Ты понял приказ, сержант?! – донеслось до Максима. И это он сказал? Даже не верится, что умет так…
– Понял, товарищ лейтенант, понял, – прохрипел Горохов. – Отпустите…
Максим поставил сержанта и отпустил. Тот поправил гимнастерку и посмотрел на лейтенанта.
– Что это было, командир?
– Внушение приказа!
– А-а-а…
– Повторить?
– Не надо! – быстро ответил Горохов. – И так чуть не обделался.
– То-то! Это правда, Михаил Савельевич, – устало и спокойно сказал Куралов. – Просто прими как правду.
Послышался взрыв, следом бьющий по нервам вой. Это значит, что немцы вызвали авиацию. И вот она прилетела…
– Воздух! – скомандовал лейтенант в амбразуру. – Всем укрыться в капонире! Сержант, проследи.
– Есть! – И Горохов шустро выскочил из каземата. Как там, в соседних бункерах? – мелькнула мысль, но дальше стало не до нее. Инстинктивно вжался в бетонную стену. Бум! Мгновенно воздух наполнился пылью. Бум! Через щели и отдушины сразу нанесло гари. Стало трудно дышать. Что там вентиляционный боец? Тоже в угол забился? Бум! Бум! Разрывы вставали рядом. Бум! Бум! Бум! Серия разрывов слилась в сплошной гул, раздирающий перепонки. Сколько там штурмовиков кинули на всего четыре полукапонира? Полк? Два? Сильно немцы на нас обиделись! Бум! Бум! Бум! Бойцы в коридоре раззявили рты, будто в немом крике. Взрывы прерывают противный вой пикировщиков. Дрожит земля, гудит бетон. По спине вновь струился холодный страх. И его не в силах побороть. Ноги и руки подрагивают, но не отнимались, как раньше. Привык? Как к такому привыкнуть? Бум-м-м! Капонир загудел словно колокол, и тряхнуло так, что лопнули все лампы освещения. Прямое попадание? Похоже. Но бетон выдержал. Только люди в капонире превратились в снулых рыб. Красноармейцы беззвучно разевали рты, трясли головами, держались за головы, уши. Весь личный состав капонира контузило одновременно. Все на какое-то время оглохли. Кого-то вывернуло недавно съеденным. Кто-то в голос крыл матом этих летучих гадов, обещая засунуть их бомбы им в задницу…

Глава 14 

Рев прекратился внезапно, только слышалось гудение самолетов. Все?
– Заменить лампы! – скомандовал Максим.
Только он приподнялся, как вой пикировщиков возобновился. Бум! Бум! Бум! Дадах! Что-то сильно взорвалось. Но не рядом. Где-то вдали.
Куралов вскочил, предчувствую беду, и кинулся в центральный каземат. В сумраке его встретили тревожные взгляды бойцов каземата. Что же там взорвалось?
Быстро приведя перископ в рабочее состояние, Максим развернул оптику на южный бункер. Бум! – полыхнул разрыв, закрывший пулеметный полукапонир. Пришлось ждать, пока развеется дым и осядет пыль. Цел? Вроде цел! Бум! Бум! Только бы оптику не повредило! Развернул перископ на другие капониры. Артиллерийский тоже стоит целехонек, а северный…
Северный пулеметный полукапонир зиял проломом. Взрывом куски бетона раскидало довольно далеко. Из амбразур вырывалось пламя, выплескивая ввысь черные клубы дыма. Вспышка! – еще одна бомба разорвалась рядом, мгновенно рассеяв клубящуюся копоть и погасив пожар. Через мгновение дым пошел вновь, но без огня.
Лейтенант окаменел. Одно, черт возьми, попадание и разом не стало двадцати пяти человек. Подступил комок к горлу. Защипало глаза. Максим с трудом удержался, чтобы не заплакать. Нельзя показывать слабость. Нельзя. Прав гость, прав. Но как же это…
– Что там, командир? – тихо спросил Горохов.
– Северный взорвался. Прямое попадание.
Новость потрясла бойцов. Они сняли каски и угрюмо молчали.
– Связь с капонирами! – резко приказал лейтенант. – И вставьте лампы! Сержант, обеспечить!
Пока связист вызывал капониры, мысли мелькали каруселью вопросов. Что за бомбу немцы скинули на бункер? Детонировали боеприпасы? Но там кроме патронов взрываться нечему. Или бетон капонира был недостаточно крепок? Строители что-то не так сделали? Место непроармировали, например? Или первое попадание еще при первом налете сильно ослабило бетон, а вторая бомба попала туда же? Или все факторы сложились в один никем не предусмотренный? Можно гадать долго.
– Арткапонир ответил, товарищ лейтенант. Южный не отвечает – провод перебит.
– Ясно, дай арткапонир…
Отделенный Варнавин доложил, что получили легкую контузию бойцы группы прикрытия, остальной личный состав капонира цел и ранений не имеет. Еще доложил, что видел прямое попадание бомбы в соседний капонир. И он собирается выслать людей к северному…
– Двоих, не больше, – приказал лейтенант. – Пусть посмотрят – есть ли выжившие. А пока организуй оборону с северного направления. Нет, оборону там мы не потянем, людей мало. Я тебе пяток бойцов пришлю. Жди.
Положив трубку, Максим прислушался – взрывы не прекратились, только отзвук стал иным. Он посмотрел в оптику и понял – немцы начали обстрел минами. А это значит, пикировщики улетели и скоро противник пойдет в атаку.
– Приготовь что надо для восстановления связи, – сказал лейтенант связисту, – к южному пойдешь.
Затем отвел Горохова к закутку.
– В общем, так, Михаил Савельевич, – сказал сержанту Куралов, – будь готов выдвигаться, потому как времени мало. Немцы не дураки – биться в лоб не будут, по флангам обойдут, а прикрытия у нас сам знаешь – с гулькин хрен.
– Если немцы и начнут атаку, то как отвлекающую, – сказал сержант.
– Верно мыслишь, – кивнул Максим. – Думаю, немцы под прикрытием налета уже по флангам подтянулись ближе. Да еще с севера прореха в обороне образовалась. После взрыва там вряд ли кто выжил. Сейчас немцы минами кидаются, так что тянуть нельзя. Вооружись, но без фанатизма. Гранату возьми. Тетрадь обернешь. Понимаешь, для чего? Отлично! Тетрадь передашь только госбезопасности. В крайнем случае комполка. У тебя голова светлая, найдешь слова, чтобы убедить. Вот, держи.
Отдав тетрадь Горохову, лейтенант позвал отделенного и командира расчета.
– Сержант Афонин, – сказал он командиру отделения, – выделишь одного бойца в помощь связисту, с остальными выдвигаемся к северному арткапониру в усиление. Тут за старшего остается сержант Старов.
Командир расчета недоуменно посмотрел на Горохова.
– Сержант Горохов имеет особый приказ, – пояснил лейтенант и прислушался. – Все, вроде обстрел прекратился, выходим, бойцы! К бою!
В двух десятках метров от капониров имелась длинная впадина, и к капонирам можно было пробежать пригнувшись. Но не успели бойцы разделиться по направлениям, как у южного внезапно бахнули подряд три взрыва – по звуку от гранат, и началась перестрелка.
Куралов резко развернулся. На слух различались среди гулких очередей «максимов» капонира частые винтовочные выстрелы, и не только «мосинок». Через мгновение послышалась скороговорка пулеметных очередей немецких MG.
– Обошли, черт! – выругался лейтенант.
Атаковали скорей всего одновременно оба фланговых капонира. Но северный разрушен, обороняться там некому. Но арткапонир усилить все же надо.
– Ты, ты и ты, с Афониным к северному, остальные за мной, – принял решение лейтенант.
Побежали, пригибаясь, к разгорающемуся бою. На ходу Максим отобрал лопатку у бойца. Инициатива была не его, это все гость, но спросить – зачем, он не успел. Впадина вела к гребню, за которым склон полого переходил в низину и лес. Именно прикрываясь гребнем, можно было добраться незамеченным с поля до оборонительных позиций капонира. Но внезапно навстречу выскочили два немца. Первый тащил пулемет, второй коробки. Немцы собирались занять позицию на гребне склона. Встреча оказалась неожиданной, обе стороны на мгновение оторопели, но не Максим. Он и не думал, что так умеет…
Все произошло буквально в считанные секунды. Рубящий удар лопаткой под каску. Пулеметчик вскрикивает, роняет MG, хватается за лицо и падает. Второй номер кричит, бросает коробки, но перехватить «маузер» не успевает. Удар лопаткой, одновременно что-то обрушивается на каску немца и разлетается осколками. Немец валится назад, а Пухов недоуменно смотрит на осиротевший ремень от телефонного аппарата.
Из-за гребня появляются еще враги. Приотставшее прикрытие пулеметчика? Среагировали немцы быстрее, чем пулеметный расчет – мигом рассыпаясь по склону, но ровный луг не дал им шанса. Пулеметчик отделения уже в падении срезал очередью «дегтярева» троих. Остальные тоже прожили недолго. Одновременно с опушки по гребню начал бить пулемет. Пришлось отползти. А бой у капонира разгорался. Надо спешить. Но пулемет с опушки не дремал.
– Ползком, к капониру! – приказал Максим. – Харитонов, прикрой.
«Дегтярев» начинает бить по опушке. А бойцы ползут от воронки к воронке. Пухов к осиротевшей катушке, затрофеил MG-34 с боезапасом. Правда, сменный ствол забрать не удалось – второй номер после удара увесистым телефонным аппаратом откатился от гребня вместе со сменным.
Лейтенант даже очень пожалел об этом, но гость напомнил, что рукавица тоже осталась у второго номера, а без нее ствол у «немца» не сменишь.
Пули заставляли прижиматься к земле, но долг перед товарищами торопил. Бросок до огромной воронки. Причем пули просвистели, никого не задев, выше. Отрадно, значит, пулеметчику их с опушки не достать. Однако не успели бойцы свалиться в воронку, как со стороны капонира прилетела граната – немецкая колотушка. В канонаде перестрелки почему-то отчетливо послышалось, как Пухов нервно сглотнул. В следующее мгновение лейтенант схватил гранату и швырнул обратно. Там панически закричали, и взрыв. Мощный, явно не от гранаты, и… в воронку с красноармейцами плеснуло огнем.
Резко запахло паленым. К затылку будто раскаленный утюг приложили. Кто-то матерно закричал неподалеку, бахнул взрыв. Одновременно в воронку падает еще одна немецкая колотушка. Максим опять успел схватить и метнуть обратно, но граната взорвалась в воздухе. Тупой удар, и сознание лейтенанта рухнуло в темноту.
Куралов очнулся от резкой боли. Шею с затылком, часть лица и руки немилосердно жжет. Пульсирует острой болью макушка, размеренно, почти попадая в унисон с пулеметом, который бьет очередями где-то рядом. А где? В глазах двоится, выступившие слезы не дают толком осмотреться. Бетонные стены – значит, в капонире, а в каком? Похоже на его закуток в центральном. Да это он и есть. Вон ящик…
Но что произошло? Последнее, что Максим помнил – это он сбивает огонь с себя и вышвыривает гранату из воронки. Что было дальше? Выбили немцев?
«Не думаю».
«Ты тут?!» – обрадовался Максим.
«Тут, – подтвердил гость, – куда я денусь? Ты же живой».
«А что случилось?»
«Как я понял, мы вернулись. А пулеметный немцы захватили скорей всего. Перед тем как вырубиться вместе с тобой – я видел, как осколки накрыли почти всех бойцов в воронке. Недалеко граната улетела…»
Максим невольно скрипнул зубами. Не только от жжения и пульсирующей боли. Но ожоги донимали больше. Он морщась ощупал шею, затем голову – перебинтована. На макушке нащупывалось утолщение, похоже тампон. Ранение скорей всего осколочное, по касательной, иначе бы не выжил. Но как? Через каску?!
«Ты сорвал каску, когда на нас горящим бензином плеснуло».
«Откуда бензин?!»
«Думаю, в соседней воронке немцы засели, причем рядом совсем. Они ждали, когда можно будет подобраться к бетонному сооружению и начать выкуривать защитников. Для этого у них имелась канистра с бензином. А тут мы. Они гранату кинули. Ты ее обратно. Взрывом бензин расплескало. Тут еще граната, но от капонира…»
– Очнулся, командир?
Красноармеец Митрофанов появился в проеме. Бледный, на руках щедро бинтов накручено.
– Что с руками?
– Так я огонь сбивал. У вас спина горела. Насилу потушили, – боец поморщился и еще больше побледнел. – Нас в живых только трое осталось. Я, вы да Пухов. Потом Харитонов в воронку свалился. Сбить огонь с вас помог.
– А потом?
– Потом я вас обратно тащил, Пухов немецкий трофей с коробками, а Харитонов прикрывал.
– Почему отступили?! – начал заводиться лейтенант. – Почему…
«Успокойся!» – одернул Максима гость.
– Командир! Там немцев не менее взвода засело. А наши… – Митрофанов нервно сглотнул, – я слышал, как наши кричали. Потом как бабахнуло!
Бабахнуло! – Максима как заново оглушило. Он вспомнил крик и взрыв, перед тем как вышвырнул вторую колотушку. Тот взрыв у капонира…
Он внезапно понял, что произошло. Южный полукапонир был самым неоснащенным. Бронезаслонка имелась всего одна, и она была установлена на амбразуре, у которой сектор обстрела перекрывал середину поля, остальные амбразуры были заложены мешками с землей. Если северный прямым попаданием бомбы разрушило, то у южного близким накрытием могло все мешки снести к чертям. А тут еще немцы под прикрытием минометов смогли подобраться к капониру почти вплотную. Атаковали одновременно. Амбразуры и прикрытие капонира забросали гранатами. Бойцы попытались контратаковать, чтобы отогнать немцев от капонира, но силы были неравные. И помощь не помогла…
Из сбивчивого рассказа красноармейца стало ясно – от второй гранаты погибли укрывшиеся красноармейцы в воронке. Осколки миновали лишь Пухова и Митрофанова. Последний как раз пытался сбить пламя с командира. Потом к ним присоединился Харитонов. Потом пришлось под плотным огнем отходить, таща раненого командира и трофейный пулемет.
К горлу подступил ком. Ребята погибли все. Не сдались, сражались до конца. Хотелось взвыть.
«Соберись», – сказал гость резко.
«Да, ты прав, Вася…»
– Что с личным составом капонира? – уже спокойней спросил лейтенант.
– Убиты красноармейцы Каликов, Приходько, Яковлев. Тяжело ранен сержант Старов. Расчеты орудия и пулеметов контужены, имеют легкие ранения, но бой ведут.
Работу «максимов» капонира и так было слышно, в паузах, когда замолкал «дегтярь». Редко стреляло орудие. Позднее выяснилось, что с соседним капониром связи нет. Пушка капонира молчит, но пулеметы не умолкают, прикрывая подходы к командирскому полукапониру.
– Что ж, – сказал сам себе Максим. – Надо сражаться…
Небо затянуло черным дымом, канонада слилась в сплошной гул. Полыхало везде. Казалось, по капонирам било все, что имелось у немцев. Падали мины, пулеметный огонь крошил бетон у амбразур, даже по некоторым разрывам можно было различить снаряды легких пушек. И минометчиков никак не накрыть – немцы правильно вычислили мертвые зоны артиллерии капониров. Танки встали тоже на удалении ромбом, внося свою лепту в обстрел. Но капониры продолжали бить из пулеметов, из пушки и по танкам, и залегшей в складках местности пехоте. Азартно работал расчет. Младший сержант Жунусов, наводя орудие, выкрикивал что-то по-казахски, после чего пушка рявкала, Абыз ругался, мешая русские ругательства со степной тарабарщиной, вновь тщательно смотрел в прицел…
– Есть! – орали бойцы расчета. Редко, но это значило – еще один танк вычеркнут из боя.
Немцы давно сосредоточили огонь своей артиллерии по единственной стреляющей пушке. Жунусов успел подбить или сжечь еще четыре танка, как сосредоточенным огнем своей артиллерии немцы смогли повредить орудие. Причем повреждение было незначительное и исправимое, но не успел расчет что-то предпринять, как новое попадание. Взвизгнули осколки. Расчет рухнул как подкошенный.
– Ох, алла! – вскрикнул Жунусов, хватаясь за лицо и падая на пол. Сквозь пальцы быстро проступала кровь.
Голову наводчику забинтовали. Глаз у него больше не было. Абыз не стонал. Он неожиданно запел. Тихо запел. Что-то свое, степное.
Потом прямым попаданием вывело из строя пулемет левого каземата и тяжело ранило пулеметчика. Еще один сектор ушел в мертвую зону. Пришлось в крайний окоп выставить трофейный пулемет, для прикрытия подходов.
Голова немилосердно болела. Полыхала жжением шея. Хотелось пить. Кружилась голова. Сознание иногда начинало раскачиваться, как качели. В эти моменты гость куда-то пропадал на время, и Куралову казалось, что он больше не появится. Но все быстро прекращалось, и Максим понимал – Вася еще тут. Он взял боль на себя, сколько смог. Иначе лейтенант давно бы упал от слабости и кровопотери. А это никак нельзя! Надо вести бой. Только из капонира носа не высунуть. Немецкие минометчики как осатанели – мины кидали не жалея. Часто. Густо. Метко. Уже не слышно работы трофейного MG. Максим на мгновение выглянул из амбразуры – недалеко от входа распластался пулеметчик с раскуроченным трофеем. Прямое попадание…
Защитников капонира в живых осталось одиннадцать, ранены все, только пятеро тяжелых. Сколько бойцов осталось в другом бункере? Неизвестно. Связи нет, но северный арткапонир сражается!
Максим посмотрел на перископ. Тот стоял в рабочем положении. Приник к окулярам и почему-то не удивился – при таком плотном огне по капонирам, большим потерям в защитниках, хрупкая оптика целехонька. Куралов повел перископ панорамно. Из-за дыма подступы к позициям видны частично. Взрывы по-прежнему встают рядом. Когда же у минометчиков боеприпас закончится?
Максим навел перископ на соседний капонир и заскрипел от бессилия зубами – к артиллерийскому полукапониру подбирались немцы. Он видел, как к ведущим огонь амбразурам полетели гранаты. Несколько разрывов пулеметов не заткнули. Бабахнул взрыв в районе двери. Капонир окутался дымом, на мгновение пулемет замолчал, затем снова открыл огонь. Пользуясь тем, что пулемет прикрывал своим огнем командный полукапонир, троим немцам удалось проскользнуть к стенам вплотную. Они не стали приближаться к амбразурам, а сразу вскарабкались на крышу капонира. Повозились немного, затем резво рванули с крыши, а через несколько секунд из всех амбразур вырвалось ревущее пламя…
Но пулеметы продолжали стрелять! Из пылающей амбразуры вылетали пули вместе с языками огня. И это было страшно. Потом внутри капонира ухнуло. Сильно. Бронезаслонки и бронированную дверь вынесло наружу. Огонь взрыв погасил, и теперь только черный дым струился через рваные проемы капонира…
Максим почувствовал, как слезы потекли из глаз. И он не мог их остановить. Там погибли его ребята. Боевые товарищи. И он никак не мог им помочь. Эх…
Что-то мелькнуло в стороне, и Куралов довернул перископ. Серые фигурки, пользуясь появившимися непростреливаемыми зонами, теперь обходили их артиллерийский полукапонир. И минные разрывы прекратились.
– Пухов, Гуров, со мной! – скомандовал лейтенант и, подхватив «дегтярева», кинулся к двери. Первым делом он посмотрел через амбразуру защиты двери, но никого не заметил.
– Открывай.
Дверь не успела распахнуться, как по проему начали стрелять. Густо.
– Назад!
Поздно. Пули прошили Гурова насквозь и впились в Пухова. Гуров упал ничком вперед, а связист повалился на лейтенанта. Тот только успел подхватить бойца и рвануть дверь на себя. Проем загудел от частых попаданий. И Максим выругался. Немцы успели занять позиции перед дверью. Они остались одни. Что же делать?
Максим запер дверь и оттащил раненого связиста в глубь капонира. Положил на пол рядом с Карасевым.
– Перевяжи, – быстро проговорил он и, подхватив «дегтярева», кинулся к амбразуре защиты входа. Осторожно выглянул. Немцы подобрались уже близко. Они осторожно подползали вдоль разрушенного прохода. Один из них тащил что-то прямоугольное. Ящик с взрывчаткой? Или это канистра? А вот хрен вам! Быстро выставив ручник в проем, лейтенант открыл огонь. Очередь прошлась по приближающимся немцам. Тут же по амбразуре застучали частые попадания в ответ. Что-то мелькнуло. Граната? Отшатнулся, дождался взрыва, вновь открыл огонь. Вспышка! Одновременно по глазам ударила тугая волна с землей и осколками. Что-то хлестко чиркнуло по лицу и впилось в районе поясницы. Боль пришла в падении.
Грохнувшись на пол, Максим едва не взвыл. Он провел рукой от лица к затылку, нащупал глубокую рану. Затем сунул руку к пояснице. Рана в боку отозвалась тупой болью и кровотечением.
Снаружи послышалась возня. Максим поспешил отползти в коридор и захлопнуть дверь в закуток с амбразурой. Проем ее был узок, но без стандартной бронезаслонки, и немцы могли внутрь что-нибудь протолкнуть. Гранату, например. Выдержит ли дверь? Сцепив зубы и сдерживая стон, он приподнялся и закрыл запоры. После чего медленно, опираясь о стену, побрел в центральный каземат капонира. В глазах потускнело, поплыли круги.
Бум! Бетон капонира загудел. Отсекающая дверь в коридор вздрогнула, но выдержала. Воздух пополнился пылью и гарью. Максим невольно застонал – акустический удар не прошел даром, отзываясь болью в ранах и голове. Вскрикнули раненые бойцы. Неожиданно бункер вновь вздрогнул, заставляя корчиться от боли. Немцы повторили трюк с гранатой, однако дверь вновь устояла.
– Гэй, Иван, капитулирен! – послышался глухой крик.
– Да пошел ты! – ответил негромко Максим. На большее сил не хватило. Он закашлялся – спертый воздух капонира был наполнен пылью и сгоревшими газами от взрывчатки.
– Поцелуй своего ублюдочного Гитлера в зад! – крикнул громко Пухов и довольно улыбнулся. Однако улыбка оказалась больше похожа на оскал.
Новых предложений о сдаче не последовало. Какое-то время было тихо. Потом на крыше что-то звонко забрякало. Бетон погасил звук, но стало понятно, что это было что-то металлическое. Канистра? Внутри ощутимо напрягся гость.
Бойцы напряженно смотрели на потолок.
Послышалось журчание, будто кто-то что-то переливал. Остро запахло бензином. Максим выругался – немцы собираются повторить тот же трюк, что и с соседним артиллерийским полукапониром. Причем заливают бензин через вентиляционный канал на крыше, который перед боем красноармейцы сами и расширили…
Было бы нормальное фильтро-вентиляционное оборудование и электродвигатель в системе, то можно бы было включить вентиляцию на полную катушку. Хоть нормально подышали бы напоследок. Вместо этого имеется только ручной привод вентсистемы, который кому-то надо крутить, причем быстро. Теперь это все не так важно. Перед смертью не надышишься. Недолго осталось…
Пятеро последних защитников рубежа находились в центральном каземате. Лица бледны от боли и кровопотери. Но они сжимают оружие в руках, готовые дать последний свой бой.
Максим знал, что случится дальше. Он посмотрел на своих бойцов. И они все понимали.
Карасев Иван – маленький весельчак и запевала взвода. Как лихо он в самодеятельности отплясывал вприсядку! Теперь его ноги перебиты и перетянуты бинтами. И Ваня, не найдя перевязочного материала для связиста, поделился своими, отмотав бинты со своих израненных ног.
Пухов Павел – рубаха-парень. Приданный его взводу связист. До последнего держал связь между капониров, и пока была возможность, восстанавливал ее. И воевал отважно.
Наводчик, из артрасчетов, младший сержант Жунусов. Этот постоянно улыбающийся казах уничтожил девять немецких танков, не считая живую силу. И стрелял по врагу, пока вражеским огнем не разбило орудие и не ранило в глаза.
Митрофанов Александр. Его руки сильно обгорели, но замотанными в бинты продолжает прижимать к себе карабин. И штык-нож как-то умудрился присоединить!
И он сам, командир – лейтенант Куралов Максим Игнатович.
О чем можно думать в свои последние минуты жизни? О чем думают они, его бойцы?
Пухов подрагивающей рукой достал из кармана фото. Вгляделся. На бледном лице отразилась улыбка.
Кто там, на фотографии? Мама, любимая девушка? Максим закрыл глаза. И вспомнил, как мама провожала его. И Надя, одноклассница – ты там береги себя…
И Надю при прощании он не решился поцеловать…
Как же жить хочется!
– Покурить напоследок, что ль? – сказал Иван Карасев.
Он достал кисет и, с трудом свернув самокрутку здоровой рукой, закурил. Синий дым махорки смешивался с висящей в воздухе гарью.
«А ты куришь?»
«Нет», – ответил гость из глубины сознания. «А я не курил никогда. Здоровье берег… смешно…»
Он слышал, как горючая жидкость журча льется в глубину бункера. В подвал. Прямо на ящики с боеприпасами. И в центральном каземате их достаточно. Максим откинул крышку ящика. Снаряды тускло блеснули в полутьме.
Жаль, что мало немцев тут наколотили. Сколько бы ни было их. Мало!
Жаль, пушка раскурочена, а то бы…
На крыше опять забрякало железо. Значит…
– Мужайтесь, ребята… – прохрипел Максим. – Сейчас мы выпьем со смертью на брудершафт…
Лица бойцов посуровели. У Пухова потекли слезы. Пусть. Слезы иногда приносят облегчение. Лишь Абыз-защитник приподнял голову, повернулся в сторону командира, будто видел через бинты, улыбнулся и вновь запел. Снова что-то свое, непонятное, степное. И Максим вдруг воодушевился.
– Вставай… проклятьем… заклейменный… – хрипло начал он.
– Весь мир голодных и рабов! – тут же подхватил связист.
– Кипит наш разум возмущенный… – подключились остальные, и гимн загремел в непобежденном капонире:
– Это есть наш последний и решительный бой…
Они пели и не слышали, как что-то полетело по вентканалу и упало в подвал. Только почувствовали, как там заревело пламя. Оно рванулось вверх по всем ходам, вентиляции, через проемы подачи боеприпасов. Огненный вихрь ворвался в казематы, и лейтенант успел крикнуть:
– Помни нас!
Раскаленный смерч поглотил последних защитников капонира и выплеснул свою ярость наружу вместе с детонировавшими боеприпасами бункера.

* * *

– Ничего, сочтемся… – пробормотал сержант, отползая в глубину леса.
Всего в пятидесяти метрах по лесной грунтовке двигалась колонна немецкой техники. Сначала он укрылся за сосной и зло наблюдал, как мимо едут тентованные грузовики с прицепленными пушками, следом за ними броневики с пехотой…
Гул приближающейся техники был услышан своевременно, и сержант быстро отошел в лесную чащу. Первыми по грунтовке протарахтели мотоциклисты мотодозора. Затем, с небольшим интервалом, проехали танк, кажется «двойка», и три броневика с пехотой за ним. Минуты через три появилась основная колонна. В основном шли броневики и машины с пехотой. Танков пока не видно, но судя по гулу, они тащатся в хвосте колонны.
Едут…
По нашей советской родине своими погаными…
Руки так и чесались. Горохов сжал до боли мосинский карабин и невольно скрипнул зубами. Душа болела…
Он единственный выживший из всех…
Потому что…
Выступили слезы. Сержант не смог их удержать…
Все его ребята там…
И лейтенант…
Перед тем, как он пополз от ложбины к лесу, лейтенант сказал напоследок:
– Ты главное до наших дойди, донеси тетрадь, а с врагом успеешь поквитаться. За нас. Всех нас… – и крепко руку пожал.
Но больше всего запомнился его взгляд. Другой. Не такой, как в момент приказа. Тогда ему показалось, что на него смотрит не лейтенант. Подумалось, что он сошел с ума, ибо на сержанта смотрело несколько лиц. Незнакомых. Сержант в пилотке с обгорелым лицом, бледный лейтенант в фуражке и еще одно лицо, почему-то в танковом шлеме. Это длилось всего лишь миг. Потом он услышал голос лейтенанта. Он стал очень холодным, чуть ли не ледяным. И пробрало тогда Михаила до самых печенок…
Приказ есть приказ. Надо исполнять. Но именно в момент расставания сержант понял: все, что записано в тетради – действительно очень важно. Потому что лейтенант уже списал себя. Нет, не так – он знал, что погибнет. Это читалось в глазах…
Сержант почти успел доползти до опушки, как позади внезапно разгорелся жаркий бой многоголосьем винтовочных и пулеметных выстрелов. Ухали гранаты. Слышались крики и мат.
Горохов ужом скользнул в еловые заросли, перебежал немного вглубь. И встал. Не шли дальше ноги. Тянуло назад. Помочь, включиться в бой. Врага бить тянуло. Но шагнуть к полю тоже не мог – приказ. И тетрадь в планшетке. Она не должна попасть в руки врага.
Сержант взобрался на корявую сосну и видел, как немцы захватили южный капонир. Они просто забросали его гранатами. Сначала из амбразур выбило мешки с землей, потом взрывы прогремели уже внутри. Остаток бойцов попытался прорваться, но их встретили плотным пулеметным огнем. Одновременно с попыткой прорыва немцев атаковал десяток красноармейцев. И Горохов с удивлением заметил лейтенанта. Потом несколько взрывов – у капонира и чуть в стороне. Второй взрыв почему-то ухнул особенно ярко, с черным дымом и огнем. Подробно не разобрать – елки прикрыли.
Потом начался обстрел. Жуткая картина. Горохов не выдержал, спустился и направился в лес. Шел, сильно сжав челюсти. Кулаки от напряжения подрагивали. От грохота позади он вздрогнул, а потом побежал обратно. Чуть не выбежал на открытое поле.
Вот она, та сосна. Подняться быстро не удалось – соскользнул. Когда все-таки удалось выглянуть на поле, сержант увидел над северным капониром черный гриб гари. А на крыше южного копошились серые фигурки. Вдруг они сыпанули с крыши, а через пару секунд огненный вихрь вырвался из всех амбразур…
Потом сержант потерянно брел по лесу. Наткнулся на ручей. Прохладная вода успокоила и привела мысли в порядок. Что ж, есть приказ, и его надо выполнить. А с врагом…
– А с врагом еще поквитаемся! – зло сказал сержант.
Он поправил карабин и зашагал по сосновому бору. Вышел на грунтовку, что шла от поля. По дороге идти легче, ровно и никаких сучков, поваленных стволов, нор. Но возникший гул приближающейся техники заставил вернуться в лес. Не успел отойти и полсотни метров, как по грунтовке промчались мотоциклы. Горохов только и успел за толстую сосну упасть. Чуть не заметили – слишком редко тут сосны растут, и подлеска нет. Чуть дальше в лесу начиналась низина, заросли орешника. Горохов двинулся туда. Потом переждал за сосной, пока проедут броневики с танком во главе, дошел до уклона. Остановился. Укрылся за сосной…
Броневики сменялись машинами с пехотой. Проехали тягачи с большими пушками, калибр не меньше двухсот миллиметров. Наверно, нагнали колонну позже, еще до уничтожения бункеров. Потом вновь шли грузовики. Танков пока не видно, но судя по гулу, они тащатся в хвосте колонны. Оно понятно, что танки много пыли поднимают. Вот и они. Мехводам из-за пыли ничего не видно, поэтому из люков торчат командиры и следят за правильным направлением движения.
Сержант насчитал восемнадцать танков. «Троечки», Т-4 нет, похоже, их на поле наши повыбивали.
Хорошо им ребята всыпали…
Вспомнились их лица. И лейтенант вспомнился. На душе стало совсем невыносимо…
– Сочтемся! – зло сказал сержант и вскинул карабин.
Тук-х-х! Голова торчащего из башни немца брызнула кровью.
Затвор вверх, на себя, дослать…
Тук-х-х! – и замешкавшийся немец на последнем танке ухнул внутрь уже трупом.
Перезарядился, но с замыкающего колонну бронетранспортера ударил пулемет. Не прицельно, веером. Пулеметчик только направление угадал. Пули громко впивались в сосновые стволы. Одна стукнулась в край ствола сосны, за которой укрылся сержант, ободрала кору, и в лицо брызнуло смолой.
Горохов откатился от дерева. Прополз немного, потом поднялся и побежал, пригнувшись, через ложбину. Позади послышались лающие команды. Прозвучало несколько очередей. Но куда-то в сторону. Посреди ложбины сержант перемахнул неширокий ручей. Двинул было вдоль, но потом рванул вверх. Немцы явно собрались наказать наглого одиночку. Судя по командам, быстро двигались следом. А ложбина не густа зарослями. На другой стороне начинался смешанный лес, с густым подлеском. В нем легче затеряться. Час сержант выдерживал максимальный темп. Сколько он прошел, не считал. Наконец сил не осталось. Найдя маленький ручеек, он прошел по нему и у ключика рухнул на землю. Черпнул воды ладонью, но напиться сбитое дыханье не дало.
– Мало посчитался, – пробормотал Горохов, тяжело дыша, – пока только драпать выходит…
Хотелось сплюнуть, да не вышло. Пришлось посидеть немного, чтобы отдышаться. Потом сержант напился. В животе заурчало. Следовало подкрепиться, а то ел давно, и сил не осталось. Есть хлеба немного. Зачерствел, но ничего не поделаешь. Имеется сало. Но потом хорошо бы чаю горячего, но ни котелка, ни кружки не имеется. Зато имеется консерва. И выбрасывать жестянку не следует.
Сержант задумчиво жевал хлеб с тушенкой. Куда идти? Ясно, что к нашим. Но по дорогам немцы катят, придется обходить. Лесом идти долго. И заплутать можно враз. Жаль, компаса нет… но есть карта! И тетрадь! Горохов достал тетрадь из планшетки. Зубами ослабил узел бечевы, размотал ее. Гранату отложил и открыл тетрадь. Найдя нужные записи, он вытащил из планшетки карту. Примерно определил свое местоположение. Затем найдя соответствующую запись, карандашом отметил движение немецкой дивизии на сегодня, завтра, послезавтра. Дальше отмечать не стал. Задумался. Как ему идти – ясно. Благодаря записям можно миновать большие соединения немцев. Пусть при этом путь станет длиннее. Но все-таки тут отдает чем-то невероятным. Как можно знать планы и направления ударов врага наперед? Дезинформация? Как бы не так. Передать «разведданные» и погибнуть во имя? А данные непростые, в них подробнейше чуть ли не про каждую дивизию, полк, батальон. Что, где, когда и как. Главное – как?! Как такое могло попасть к простому лейтенанту?
Михаил задумчиво листал страницы. Взгляд остановился на последней записи: «Во имя мира и счастья на советской земле, во имя светлого будущего нашей Родины! 090545. Феникс».
Феникс – это ясно, что позывной. А что означают цифры? На телефонный номер не похоже, видел однажды, даже звонить приходилось – слишком много цифр и букв нет. Шифр? Или еще что?
Долго ломать голову сержант не стал. Вечер скоро. Сумерки через полтора часа начнутся. Идти придется через лес, а в лесу темнеет быстро. Значит, надо в путь. Думать можно и на ходу.
Быстро собрался. Тетрадь вновь обернута вокруг гранаты и укреплена бечевой. Ценную ношу аккуратно в планшетку. Подтянуть ремень, чтобы она при ходьбе не мешала. Карабин на плечо стволом вниз. Готов.
Горохов посмотрел на тени от солнца, чтобы определиться с направлением. Затем уверенно пошел на северо-восток.

Глава 15 

Пекло. Десятки тысяч градусов, как будто рядом вспыхнуло несколько солнц и начинают запекать душу. Сталь начинает плавиться при полутора тысячах. Сколько нужно градусов и времени, чтобы расплавилось сознание? Или оно не выгорит никогда? Тогда это ад. И само сознание как огромная печь. Мартен, домна, как хочешь назови, легче не станет. Всполохи пляшут жуткий танец, облизывая душу, которая сама выплясывает пламенную кадриль. Иногда мерещится оскаленный череп с адским пламенем в глазницах. Взгляд злой, проникающий. Нечто жуткое… нечеловеческое… оно пристально смотрит на Василия.
На миг показалось, что это нечто презрительно хмыкнуло и метнулось прочь. Пламя сразу угасло. Жжение почти мгновенно стихло до терпимого – как будто просто на солнце сильно загорел, оставив невыносимое жжение именно там, где когда-то был тот памятный ожог…
Вася скатился с кушетки. Сел, тяжело дыша. Холодный пот струился по телу, в глазах еще играли отблески адского пламени, а тот жуткий взгляд как из преисподней стоял перед глазами. Передернуло, жуть какая. Кто это был? Смерть? Или привиделось? Да, привиделось. Чего только от боли ни померещится…
Как же хочется пить! Жутко хочется пить. Где ребята? Почему не помогают? Пить… тут где-то минералку оставлял. Черт, в глазах всполохи, ничего не видно. Вася пошарил рукой. Наткнулся на бутылку. Выхлебал ее жадно. Всю. Пот покатился как водопад. Ничего, перетерпим, но почему так неуютно в собственном теле? Маргелов дотронулся до кожи на руке – сухая и горячая. Действительно как после сильного загара. Правда уже не так больно, разве что в плече пока еще жжет. Он тронул кожу – боль вспыхнула с новой силой вновь.
– Что же это… – прошептал Вася, – как проклятьем… заклейменный…
Вдруг перед глазами встали лица погибших ребят. Вспомнилось лицо лейтенанта. Почему-то вспомнилось, ведь он не смотрел в зеркало – некогда было. А тут… вспомнилось.
Помни нас! – отозвалось в голове многоголосьем.
– Я запомнил, – прохрипел Вася. – Я все запомнил.
Наконец боль поутихла. В глазах перестали играть молнии, и Маргелов осмотрелся. В лаборатории было сумрачно. Окна темные – ночь. Светятся два монитора. Отсвет от них достаточен, чтобы увидеть время на часах, что на стене висят – четыре семнадцать. Маргелов с трудом приподнялся. Перед мониторами, положив голову на руки, спит Свешников. Жуков же нашелся на разложенном кресле. Тоже спит. Почему Паша дежурит сейчас, ведь это время на себя всегда брали Сергей и Вася? Может, Свешников что-то в интернете интересное нарыл и хотел посидеть? Посидел и спекся шпак – собачью вахту провалил. Впрочем, нечего на Пашу обижаться, он в другом силен. Наверно, ребята сильно устали и крепко уснули, раз сигнала о выходе не услышали.
Маргелов поднялся и, пошатываясь, побрел в туалет. Медленно и осторожно стащил с тела футболку. Долго рассматривал себя в зеркале. Покраснения от «мнимых» ожогов медленно бледнели, пока выделялись только пятна на плече.
– Везет мне… – пробормотал Вася, прикасаясь пальцами к коже. – Горю постоянно… как проклятый…
– А-а-а!
Маргелов от неожиданности вздрогнул – кричали в лаборатории. Он мгновенно десантировался из туалета. Свешников уже не кричал – хрипел. Паша вскочил, чуть не опрокинув стол с монитором, рухнул обратно и очумело заозирался. От кресла метнулась фигура.
– Вася? – моргнул Сергей удивленно. – Ты тут уже? Что случилось? Кто кричал? Паша?
– Приснилось мне… – выдохнул Свешников. – Блин, жуть какая – граната внутри меня рванула…
Жуков с Маргеловым переглянулись.
– Это тебе Григорин все снится?
– Он… – вздохнул Паша. – Ладно, проехали. Рассказывай, Вася.
Маргелов рассказал. Слушали внимательно. Концовка шокировала обоих.
– Да, жуткая смерть… – тихо сказал Свешников. – Неудивительно, что потом кошмары снятся…
– Тут еще кое-что… – добавил Маргелов и поведал об ощущениях обратного перехода, вплоть до видения огненного черепа. – Как бы не свихнуться нам…
– Не свихнемся, если частить не будем. План действий не меняем. Еще два выхода и отключаем. Отдыхаем, мониторим инфу, выявляем изменения и так далее. Как с расшифровкой, кстати? – сказал Сергей, склоняясь к столу. Лист, исчерканный Свешниковым, лежал на клавиатуре. – Ну и почерк у тебя…
– Расшифрована частично. Мы можем оперировать только координатами времени и места. С кодом личности – засада, не от чего плясать.
– А по ген-коду?
– Знаний недостаточно, – ответил Паша. – А если изучать, то с нуля. Долго…
– По-любому нам придется наугад прыгать, – почесал затылок Жуков. – Вдруг повезет.
– Так, моя очередь, – сказал Сергей, устраиваясь под аппаратом. – Обсуждайте без меня. Запускай…

* * *

– Все… стой… – выдохнул Сергей, и четыре человека, тяжело дыша, рухнули на траву.
– Оторвались вроде…
– Вроде… Ковальчук, ты за тылами присмотри пока.
– Есть присмотреть. – И боец, чуть пошатываясь, двинулся обратно.
Устали. Три километра бега по лесу, ручью и по заросшему травой полю вымотают любого. Да еще с пленным. И пленный этот часть пути был без сознания, тащили на себе, часто сменяясь. Не загнулись чудом. На одном характере. Усталость просто смертельная – пять дней без нормального питания и сна. Дай бог перехватить чего, чтобы нутро не сводило, да часок прикорнуть, если доведется. Пять дней слились в какую-то дикую мешанину. Бой, авианалет, вновь бой, бомбежка, артобстрел, окружение, прорыв…
За эти пять дней от разведбатальона осталось человек десять, а отдуваться приходится как за весь штат. И полковник людей не дает…
Вроде отлегло, дыхание стало ровнее. Капитан с удивлением услышал щебет птиц. Вот же новость – пять дней уже, как не слышал. Будто и войны нет. Войны? Да, это не провокация, давно уже ясно. Это война. Уже отчетливо слышалось ее дыхание – канонада.
Грохотало где-то на севере и северо-западе. Дивизия вступила в бой? Это если на северо-запад выдвинулась. Нет, не должна, вот так, без разведданных? Вряд ли…
Сергей взглянул на пленного. Допросить бы его, да знание немецкого подкачало. Когда его брали, успели только пистолет из кобуры забрать. Потом не до этого было, ноги бы унести…
Что творится вокруг – неизвестно. Куда не ткнешься – противник. Опять в окружении? Связи как таковой нет. На командирских машинах радиостанции слабые. Дивизионку берегли как зеницу ока, но она все же попала под налет авиации. Всего два маленьких осколка. Всего два, но они натворили дел – один угодил в гробину рации, второй попал в ремкомплект. Комдив рвал и метал, грозил различными карами радистам. Потом, успокоившись, приказал – необходим «язык». И две группы ушли выполнять приказ. Одну возглавил командир разведбатальона, вторую его зам.
Долго искать противника не пришлось. Немцы густо перли по дорогам. В основном передвигались на машинах, которые волокли за собой прицепы и орудия. Но и пеших подразделений было достаточно. Капитан предположил, что они должны делать привал, поэтому группа двинулась вдоль дороги. Место вражеского бивака обнаружили на въезде в небольшое село. Лес тут раздавался в стороны. Видимо, командир решил не пытать счастья найти отдых в самом селении и встал на опушке.
Благодаря смешанному лесу разведгруппа подобралась к биваку почти вплотную. Забравшись под густые еловые лапы, принялись наблюдать за отдыхающим врагом. Часть немцев бродили среди машин, часть просто лежали. Почти рядом в пяти метрах от леса спал немец. Лицо прикрыто кепкой, китель расстегнут. Пригляделись к знакам – фельдфебель. Переглянулись – «язык»? Ага, еще какой. А как взять? Лежит-то рядом, и рядом других немцев много. Но этот спит, похоже. Крепко ли? Получится его без шума выдернуть?
Тут из-за машин появляется офицер – оберст-лейтенант. Унтер-офицер шустро вскочил, что-то говоря. Оберст-лейтенант отмахнулся, что-то тихо сказал и решительно направился к елкам. Разведчики переглянулись. Немец шел прямо к ним, а фельдфебель присел на траву и смотрел вслед офицеру. Оберст-лейтенант остановился возле елок, посмотрел себе под ноги, пнул еловую шишку, прошел еще немного в глубину еловых зарослей, вновь посмотрел под ноги. Поскреб каблуком слой перегноя. Потоптался и начал расстегивать портупею.
Разведчики вновь переглянулись. Наконец стало понятны намерения немца. Гадить, сволочь, пришел. Словно доберман себе место подходящее выискивал. И стеснительный перед камрадами, что на руку разведчикам – с поляны не видно.
Немец повернулся лицом к поляне и раскорячился в позе орла. Потянуло гадостно. Сержант Гаврилин уже обошел немца со спины и теперь красноречиво смотрел на капитана. Сергей знаком придержал сержанта. Тот понятливо кивнул – стоило дождаться завершения процесса, а то им его еще тащить несколько верст и терпеть невыносимое амбре? Пусть сначала облегчится. А ну немцы преследовать кинутся, мало ли тихо взять не выйдет. По запаху найдут… вон как несет…
Взяли немца тихо, тот только успел штаны подтянуть. Гаврилин зажал оберст-лейтенанту рот, а Ковальчук по голове отоварил. Оттащили бессознательного пленного в сторонку, споро связали и потащили в чащу. Капитан прикрывал.
Немцы спохватились быстро. Тот фельдфебель тревогу и поднял. Как заметил – непонятно. Наверно, окликнул начальство, а оно не ответило. Пошел посмотреть и обнаружил одинокую «кучку», и характерные следы – группа их оставила достаточно, не балет танцевали…
Как обозначилась погоня – немцы не только заголосили «alarm», но и стали стрелять, правда больше вверх, похоже, Гаврилин отдал свой карабин капитану, подхватил немца и закинул его на плечи. Группа в максимальном темпе добежала до мелкой речушки. На берегу Гаврилин оступился и вместе с немцем рухнул в воду. Оберст-лейтенант пришел в себя, задергался, пришлось Ковальчуку повторить свой нокаутирующий удар. Сергей вернул карабин сержанту и взвалил пленного на себя.
– По реке… – выдохнул он.
Следовало сбить погоню со следа. Бежали-то по некошеному, и три человека солидную тропу в траве проложили. Группа прошла вверх по течению речушки, благо что мелкая, и свернула в сторону по впадающему ручью, который вскоре закончился бьющим ключиком. В роднике набрали воды, заодно переложив ценный груз на плечи Ковальчука. Тут лес был сосновый, с негустым подлеском. Дальше подлесок заканчивался, зато начинался ковер мха. Значит, там не побегаешь.
– Туда! – скомандовал капитан, показав на виднеющийся просвет меж сосен.
Разведгруппа выскочила на обширную поляну. Трава тут была чуть ли не выше плеч. Через лес путь, конечно, короче, но по карте, а на деле иначе. Под толстым ковром мха невидимые переплетения корней, а также норы и ямы. Можно было запросто сломать ноги, а еще пленного тащить. Так что лучше вдоль поля. Длиннее. По времени так на так выходит, зато ноги целей…
Оберст-лейтенант уже очнулся и, поняв, где он, смотрел волком. Идейный? Ну-ну.
– Ну-ка, сержант, пособи…
– Гутен морген, гутен таг, – сказал Гаврилин, недобро улыбаясь. – Бьем по морде, бьем и так.
Пленного крепко держали и избавляли от вещей. Первым делом портупею долой. Следом документы из кармана. Компас. Часы с надписью на циферблате «Zenith». Часам было обрадовались, нужная, даже необходимая нынче вещь. Только стояли они. И капли под стеклом. Ладно, может после сушки пойдут. Сигареты, жаль измялись и вымокли, но высушим и выкурим. Книжка, тетради, частью чистые, письма. Фото с девушкой и надписью. Офицерский планшет оказался с крупномасштабной картой. Отлично! Все обозначения, названия на карте были на немецком, но это не так важно. Судя по стрелкам и обозначениям можно было догадаться…
По мере изучения Сергей больше хмурился. Судя по карте, дивизия в глубоком тылу у немцев. А еще стрелки на карте огибали Минск.
– Дело, товарищ капитан? – спросил сержант.
– Дело… – буркнул Сергей. Не стоило ему говорить о том, что по карте стало ясно.
Вот немец, похоже, догадался о чувствах, терзающих русского. Ощерился.
– Вам стало поньатно, что ваше сопротивльенье бессмысленно?
На пленного уставились оба.
– По-нашему балакает… – удивленно произнес Гаврилин.
– Мой фатер жил в вашем Петербург, – кивнул немец. – И йа бывал мало-мало в Москва. Говорить плохо, хорошо понимать. И йа предлагаю вам сдаться доблестный германский армий. Обещай, что…
– Заткнись, фашист! – прошипел Сергей. Наглость пленного сильно разозлила.
– Я не есть фашист! – возмутился немец. – Я есть национал-социалист.
– А не по хрен ли?
Оберст-лейтенант нахмурился, пытаясь понять смысл сказанного. Тем временем Сергей раскрыл документы пленного.
– Командир пехотного батальона оберст-лейтенант Йохан Ритген.
– Да, – подтвердил немец.
– Слышь, сержант, кого мы в плен взяли? Целого комбата. Чуешь ценность? Давай, зови бойца, нам теперь его в дивизию поскорей доставить.
Сержант скользнул к лесу, а капитан потер лицо. Спать хотелось зверски. В глазах иногда двоилось. Моргать уже больно, будто песка в лицо хватанул. И тело ломит – бег по пересеченке с пятью пудами на спине еще скажется.
Появился сержант, следом шел Ковальчук.
– Все тихо, товарищ капитан.
Сергей кивнул.
– Выдвигаемся. Я первый, следом Ковальчук с пленным, замыкающий сержант Гаврилов. Смотри за тылами, Василий.
– Есть смотреть!
Неожиданно загрохотало на юго-востоке. Капитан недоуменно посмотрел туда. Кто там воюет? Ведь недавно оттуда ушли, там были одни немцы. И было их там…
Бойцы тоже напряженно смотрели на восток. Пленный улыбался, но заметив взгляд капитана, улыбку стер. Сергей выругался и сплюнул в траву. Кто-то из наших прорывается? Неудачно они место прорыва выбрали… но помочь им пока не в силах. Надо пленного с разведданными доставить и доложить о канонаде.
Не успели пройти и пары метров, как позади послышался звук падения и вскрик:
– Oh!
– Что там? – обернулся капитан.
– Фриц упал, командир, – ответил боец. – Трава ему ноги сплела.
– Я нет Фриц, – зло ответил немец, с трудом поднимаясь и снова падая. – Я звать Йохан.
– Да хоть Адольф! – гоготнул боец и вместе с сержантом рывком поднял пленного на ноги.
– Вперед! – скомандовал капитан. – У нас мало времени. Под ноги смотрите и по сторонам!
Четверо цепочкой двигались по самому краю поля. Впереди капитан, следом пленный и красноармеец Ковальчук. Сержант Гаврилин замыкает. Скоро условленное место, где должны встретиться две группы. Даже если лейтенант Головатый никаких разведданных не добыл, то у них они есть. Целый оберст-лейтенант! Командир пехотного батальона должен достаточно знать для прояснения обстановки. Кроме того – имеется карта.
На гул сначала не обратили внимания. Летят и пусть себе летят. Сейчас только и летают одни немцы. «Мессеры» и «лаптежники» обнаглели настолько, что самолетами чуть не фуражки задевают. Последнее время бойцы, слыша гул – прячутся, матеря наши доблестные ВВС. Им и невдомек, что остатки истребительных и бомбардировочных полков, что уцелели в первые дни войны, сейчас работают на износ. И их мало. Не прикрыть им все дивизии Красной Армии.
Гул усилился, и впереди показались пикировщики. Девятка «юнкерсов» шла плотной группой. И за ними угадывалось еще группа самолетов. Шли без истребительного прикрытия. А чего им бояться? Славных сталинских соколов с начала войны бойцы батальона видели только раз. Правда, тогда был бой. Жаркий. Наши летчики спустили с небес пять самолетов противника – четыре штурмовика и истребитель, но и сами погибли, никто из боя не вышел.
Эти «лаптежники» летели навстречу, точнее немного под углом, и как раз должны были пройти над ними.
– Сворачиваем, – скомандовал капитан, обернувшись, и перехватил торжествующий взгляд пленного.
– Йа предлагаю вам сдаться.
– Заткнись, фриц! – зло сказал сержант.
– Йа нет Фриц, – возмутился немец, – я говорил – мой имя Йохан!
– А мне по хрен! – рыкнул Гаврилин, толкая пленного к лесу.
Немец на ногах не устоял и рухнул в траву. Тогда Гаврилин и Ковальчук подхватили немца под руки и потащили в чащу. Группа успела немного углубиться, как вверху послышался надсадный многоголосый рев и интенсивная пулеметная стрельба. Все сразу подняли лица вверх. Меж крон мелькнул маленький узнаваемый силуэт советского истребителя.
– А-а-а! – завопил восторженно Ковальчук. – Это же наши!
– Всыпьте им, ребята! – поддержал Гаврилин. – Давай, вали их!
Капитан промолчал, но был рад, что наконец дали укорот этим воющим и летающим тварям.
Подробностей боя не видно, но по интенсивности стрельбы и мельканию меж крон звезднокрылых истребителей стало ясно – пикировщиков атаковало минимум звено И-16. А может, и больше.
Вверху что-то бумкнуло, следом послышался рев падающего самолета. Группа замерла, напряженно вглядываясь в небо. Вдруг среди крон промелькнул силуэт горящего пикировщика, за которым тянулся черный дым. Разведгруппа восторженно взревела. Гаврилин и Ковальчук от радости начали выплясывать и хлопать друг друга по плечам. Дружеский тумак достался и хмурому немцу. Бой уже шел практически над ними. Еще одного немца сбили, и на опушке уже восторженно выплясывали трое. Как тут сдержишься, если творится такое!
Внезапно к грохоту воздушного боя добавился еще один звук. Надсадный, знакомый, множественный. Что-то летело сверху…
– Твою ж мать! – выругался капитан, поняв. – Ложи-и-ись!
Наши летчики заставили сбросить груз бомб. И эти бомбы теперь сыпались в лес. Аккурат туда, где находилась разведгруппа.
Бойцы как раз стояли у сосны с углублением меж корнями. Они рухнули в выстланную мхом яму, и немца дернули к себе, а капитану в этом укрытии места не осталось. Он оглянулся, в трех метрах имелся выворотень, туда и сиганул.
Первые несколько бомб упали довольно далеко, но ревом разрывов оглушило. До тошноты. Не успел капитан прийти в себя, как ухнуло рядом, следом еще несколько раз. С каждым разрывом тело сначала будто пинали снизу, потом воздушным молотом вдавливало вниз.
А вокруг…
Это было страшно – тридцатиметровые сосны расшвыривало будто спички, они ломались разлетаясь. И падали с треском. И так с каждым разрывом. Под такой бомбежкой находиться еще не приходилось. Что-то большое пролетело впритирку, задев выворотень. Корневище подкинуло так, что капитану показалось, выворотень сейчас вернется на место и похоронит под собой человека. Обошлось. Ухнуло где-то в стороне четыре раза. И вдруг совсем рядом вспышка, сосна падает прямо на капитана, он пытается вжаться в сухие корни, но обломок вершины накрывает укрытие. Удар…
Темно. Ничего не болит. Не двинуться. Я умер? Так, спокойно! Слышен гул. Где-то в отдалении. Или близко, не разобрать. Еще бухает что-то… размеренно так… похоже на биение сердца. Почему-то в голове оно стучит. Значит, жив. Ага, чувствую, что-то в ребра снизу справа давит. Не больно. И на грудь давит, прямо в солнечное. И не пошевелиться. Вот рук и ног не чувствую вообще.
Внезапно прошиб холодный пот. Отчетливо вспомнился последний взрыв. Или не последний. Но вспышка была почти рядом. Сознание, видать, вышибло, а потом яму от выворотня вдобавок накрыло. Сосной ее или обломками. Сучковатыми. Позвоночник повредило, раз конечностей не чую?
– Гаврилин! Ковальчук! – попытался позвать бойцов капитан. Слабо вышло, с хрипом. Что-то в рот попало и в гортань провалилось. Сергей закашлялся, сплевывая иголки. С лица посыпался мусор. Ага, присыпало, значит. Удалось повернуть голову набок и не только проплеваться, но и часть мусора с лица стряхнуть. Даже проморгаться удалось. И тут накатила тошнота. В голове забухало громче. Последним разрывом, видимо, еще контузило. Капитан замер, пережидая приступ тошноты и боли. Неожиданно удалось эту напасть унять. Тошнота немного отступила, и «канонада» в голове стала тише, зато изнутри будто что-то вылезло. Это что-то зашептало, занудело, и что удивительно – вполне осмысленно возник вопрос: ты кто?
Озадаченный капитан покрутил головой. Осторожно, чтобы вновь не замутило. Вопрос в голове словно висел. И что-то чужое и настырное было там же. Внутри, в голове. Попытка подавить эти мысли не получилась. Только нудение стало чуть тише. Ладно, пусть. Контузия же, пройдет, только перетерпеть…
Виднелось небо. Чуть-чуть. Но где-то далеко, сквозь ветви. Слишком много их накидало поверх.
«Как медведь в берлоге…»
– Сержант! – вновь позвал капитан. – Гаврилин! Ковальчук! Отзовитесь!
Тишина. И не руками не пошевелить, и ногами тоже. Стало обидно. Сильно обидно. Похоронен тут…
И самое обидное не безвестие, а то, что важные разведданные не донес…
«Что за разведданные?»
Что за глупые мысли? Имеется пленный и карта. А на карте обозначения. Кто-то отчетливо хмыкнул. Капитан поморщился – хреново дело, голоса в голове это не к добру. Головная боль, звон в голове – это понятно, но голоса…
Вдруг удалось шевельнуть пальцами, а следом и поерзать. Пришла боль от впившегося в бок то ли сучка, то ли камня. Сергей воспрянул – не все так плохо. Вот посмотреть, что так на грудь давит – не удается, толстая ветка подбородок подперла. И тут руки и ноги начать ныть. Еще голова загудела и пришла боль. Сергей поморщился, но стало почему-то легче.
«С позвоночником все в порядке, а ноги-руки банально затекли – их ветками прижало».
Этим «сторонним» мыслям Сергей даже не удивился. Он поерзал и почувствовал, что конечности начали отходить, появилась чувствительность. Еще чуть поерзал, и даже сдвинуться удалось. Голос начал подбадривать: вылезай из этой берлоги. Сергей буркнул, чтобы он заткнулся, и высвободил правую руку, правда, пришлось попотеть. Попытка оттолкнуть ветку от головы провалилась, зато сумел еще сдвинуться, заодно высвободил левую руку. Дальше продвинуться не удалось, что-то держало за ремень. Скосил глаза, сдвинув хвою, – ага, все ясно. Сосновые ветви, на счастье, при падении не сломались, а спружинили. И хорошо не сломались, а то проткнули бы Сергея насквозь. Зато к земле прижимали сильно. И портупея за сучок зацепилась. Правой рукой отцепил ремень и начал протискиваться между ветвей. Еще та задачка. Сколько же сюда сосен навалило? Одна, две? Разлапистые ветви слоями лежат. Колючие. Точно берлога!
Упарился. Голова словно наковальня в кузне в разгар работы. Опять затошнило. Еще не отпускает «берлога», все норовит удержать. Цепляется. То, что добрался до верха – понял не сразу. Стало легче дышать. Потом откинул ветку, утер выступивший пот и оторопел. Сосновый бор превратился в поляну с большими воронками, вокруг которых все устлано раздробленными стволами и ветками. Где-нигде торчали остатки расщепленных и ободранных сосновых стволов. Остро пахло хвоей и сгоревшей взрывчаткой.
– Гаврилин! Ковальчук!
Лес был непривычно тих. Даже птичьего щебета не слышно. Будто контузило не только человека, а все – и сосновый бор, и всю живность в нем. Или просто оглох. Ладно, надо бойцов поискать, вдруг тоже контузило?
Голос в голове что-то сказал, но Сергей отмахнулся и сосредоточился. Так, выворотень был в трех метрах правее. Значит, искать надо слева, но там ничего не видно – ствол лежит, и веток навалено.
Всего три метра, но по завалу. С головокружением, с трудом удерживаемой тошнотой, да еще с голосом в голове, который заткнуть не в силах…
Обливаясь потом и тяжело дыша, капитан добрался до ствола. Перегнулся. Там, где укрывались бойцы, зияла воронка. Прямое попадание. От сосны даже ствола не осталось, лишь торчащие лохмотья корневищ.
Как же так? Такие ребята мировые были! Обидно. До боли обидно. Из стольких передряг невредимыми вышли, а погибли так…
И тут капитан увидел сапог, торчащий из-под веток и сосновых лап. У Ковальчука были ботинки, а в сапоги был обут Гаврилин. Может, жив? Спустился к воронке. И только внимательнее взглянув на подошву, понял, сапог немецкий – гвозди с семигранной шляпкой.
– Эй, как там тебя? – В голове все путалось, как же звать этого фрица? – Йохан, живой?
Капитан взялся за каблук и потянул. Нога неожиданно легко выскользнула, и Сергей с ужасом уставился на оторванную конечность. От пленного только нога в сапоге осталась, а от ребят вообще ничего.
«И ни дна, ни покрышки…»
Какое-то время Сергей сидел в прострации. Мыслей не было. Вообще. Потом он вдруг обнаружил, что держит свои документы в руке. Зачем достал? Чтобы напомнить себе свое имя? Для чего, если и так помню – зовут Сергей, по отцу Петрович, фамилия Жуков. И кто так восторженно орет? Сергей оглянулся, недоумевая. Внезапно дошло – никто не кричит, то есть в голос не кричит. Это в голове…
«Дед, это ты! Дед ты жив! Ты жив, дед!..»
– Кто? – спросил капитан, хватаясь за виски, ибо опять тошнота началась. – Ты кто?
«Это я, твой правнук! Меня тоже Сергеем зовут! Назвали в честь тебя, дед…»
Капитан медленно сполз на землю. Голову он сжал крепче, ибо боль усилилась.
«Сейчас я помогу», – раздалось в голове.
Постепенно боль ушла, в голове прояснилось, однако облегчение длилось недолго. Вдруг возникло странное чувство – как будто в уши полилась информация.
«План „Барбаросса”. Четыре направления ударов с четкой целью. Группа армий “Норвегия” под командованием генерала Г. фон Дитла и финского фельдмаршала К. Маннергейма, направление – Мурманск, Ладога и Беломорье. Группа армий „Север”, под командованием генерала В. фон Лееба, направление удара на Ленинград. Группа армий “Центр”, под командованием генерала Ф. фон Бока удар на Минск и Москву. Группа армий “Юг”, под командованием генерала Г. фон Рундштедта, направление через Киев на Кавказ. Цель – захват нефтяных районов».
Одновременно с этим перед глазами явилась карта, по которой от границ СССР побежали синие стрелки ударов вражеской армии. Где-то капитан это уже видел.
«На трофейной карте», – подсказал голос.
Одновременно в сознание вливались сухие данные о ходе войны, перемешанные вестями о военной и послевоенной жизни семьи. Странно все. Сергей еле успевал переключать внимание между двумя потоками. Удивлялся до полного потрясения сводкам боевых действий – и морщился от восторженного повествования жития своих родных.
В этом инфосалате капитан как-то пропустил рассказ о себе…
– Что-что?
«Ты пропал в начале войны, – пояснил гость с каким-то щенячьим восторгом. – Без вести пропал. Ни письма, ни извещения. Только единственная фотокарточка, где ты еще старший лейтенант… а дед, то есть мой дед, твой сын всю жизнь искал тебя. Известно было только последнее место службы. И все…»
Дальше голос, назвавшийся правнуком, рассказал о себе и созданном ими аппарате…
– Как так может быть? Такого не бывает!
«Да, трудно поверить. Но это правда…» И гость рассказал, что они делали томограф, работающий по иным принципам, но допустили несколько ошибок в сборке…
– День Победы?! – прервал гостя капитан. – Когда? «Девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого».
– Четыре года?..
Капитан потрясенно молчал.
«Дед, я понимаю. Сам был в шоке. Но… дед, я тебя только на старом фото видел. Ты там с прабабушкой и моим дедом Васей».
– Васькой, говоришь? Так он малец совсем…
«Это сейчас он малец. После войны он в суворовское поступил, всю жизнь служил, до генерал-лейтенанта дослужился…»
Сергей смотрел в небо. Все, что свалилось на него, давило. Даже не так. Размазало. Если это все правда… страшно. И невероятно… такая война…
«Ты мне не веришь».
Сергей пожал плечами. Откинулся на сучья. Закрыл глаза. Гость еще что-то там говорил. Рассказывал о восстановлении страны. О космосе…
– Все это не существенно! – сказал внезапно капитан.
«То есть как это?»
– Так! Дело есть здесь и сейчас. А сейчас война. Делай, что должен. А я должен доставить сведения. Из-за них ребята мои погибли. Ковальчук Семен, Ваня Гаврилин, другие бойцы. Говоришь, все планы фашистов знаешь? Вот и поможешь. А то, что через год будет, пока не важно. Сейчас, именно сейчас не важно. Сам, поди, уже понял? Там, в своем времени?
Гость замолчал. Чувствовалось некоторое удивление. А Сергей смотрел в небо. На проплывающие облака. В голове образовался настоящий салат. Что с этим делать? Разберемся. А пока…
Жуков поднялся. Постоял, ожидая – появится ли приступ головокружения или тошноты. Но в голове было ясно, не тошнило, ничего не болело. Только саднило оцарапанные руки и лицо. Капитан отряхнул гимнастерку, оправился, подтянул ремень и вдруг обнаружил отсутствие планшета. Огляделся, но сумки не увидел. Карта, теперь важность ее возросла невероятно!
«В берлоге посмотри».
Жуков усмехнулся – такая же мысль одновременно появилась и у него, и еще одна следом – два Жукова в одном…
Полез через завал, вглядываясь в глубину ветвей. И не зря – заметил свою фуражку. Правда, чтобы ее достать, пришлось протискиваться, чуть ли не по пояс влез. Головной убор был цел, но густо залеплен мусором. Отряхнул и укрепил на голове.
Нашел «берлогу» с трудом – завал выглядел везде одинаково. Поиск немецкого планшета затянулся, спустился до самой земли. Искомое находилось чуть в стороне от лежки. Подумалось, что сумку отбросило еще до того, как яму от выворотня завалило ветвями. Капитан заметил планшет лишь благодаря ремешку. Выпутывание планшета затянулось – ремешок был как бы надет на толстый сук, который острым краем упирался в землю. Пришлось ремешок расстегивать в очень неудобной позе. Что-то мелькнуло в памяти… падающий обломок сосны… расщепленный толстый сук своим острием целил прямо в грудь…
Как уцелел? Успел откатиться? Но…
В голове хмыкнули, и Сергей насторожился. Однако «голос» не стал ничего говорить. И это хорошо, ибо нервирует.
Возня с поиском трофейного планшета и форсирование завала съели почти все силы. Покинув изуродованную поляну, Сергей присел возле сосны на мох и откинулся на ствол. Стоило передохнуть. Но просто сидеть не стоит. Достал и развернул карту. В свете новых знаний обстановка, нанесенная на карту, имела уже несколько иной, более глобальный смысл. Многое становилось понятнее – тактические знаки немецких дивизий мысленно дополнились комплектностью, начиная с личного состава до количества мобильных средств передвижения. А также количество артиллерии и бронетехники. Кроме того, виделись направления ударов, что пока не обозначены на карте. Они выходили за ее границы, одновременно расширялась карта. Стрелки упирались в города, огибали их, двигались дальше… операция «Тайфун» в действии. Стрелки зажали Ленинград с двух сторон, в центре они уперлись в Москву и остановились…
Масштабность катастрофы вновь шокировала. Сергей стиснул зубы, ибо слышать было невмоготу.
«Белостокско-Минское сражение – тяжелое поражение Западного фронта, продвижение противника на глубину свыше трехсот километров, захват значительной части Белоруссии. Потери РККА более трехсот тысяч человек. Киевская стратегическая оборонительная операция – потери составили свыше семисот тысяч человек. Смоленское сражение – тяжелейшие потери – семьсот тысяч человек… и это не учитывая потери в технике…»
Зубы стали ныть от боли.
«Этого может не произойти…»
Капитан выдохнул и успокоился. Правнук прав. Все в наших руках, но здесь и сейчас!
Убирая карту в планшет, заметил внутри зеркальце и расческу. Следил фриц за собой. Рука сама собой схватила зеркало. Собственное отражение выглядело дико: хмурый – волосы всклокочены – щетина. И все залеплено грязью. Не капитан Красной Армии, а леший какой-то.
Оттереть физиономию не вышло, только грязь больше размазывалась. Что поделать, если смолой брызгало фонтанами, а потом и мусором вперемешку с иголками щедро присыпало. Надо бы к роднику вернуться и в порядок себя привести. И чего это я так долго в свое отражение пялюсь? Странно – ведь совсем не то собирался сделать… и вдруг пришло понимание, а следом злость.
– Это ты тут хулиганишь?!
«Извини, дед, – повинился правнук, – просто я тебя только на единственной фотокарточке видел, где ты еще старший лейтенант…»
– Не смей вмешиваться! – рявкнул капитан и замер – отчетливо вспомнился тот заостренный сук. Это значит, что если бы не вмешательство… «пропал без вести в начале войны».
– Все равно не смей, – уже спокойнее сказал Сергей, чувствуя запоздалый холодок, струящийся по спине.

Глава 16 

Капитан бросил последний взгляд на место гибели его бойцов и уверенно пошел на северо-восток. Мысли вернулись к рассказу «гостя». Что там хотел уточнить… ноты или нуты… компы какие-то… нет, не то…
– Что такое тамаграф? – спросил капитан, вспомнив название аппарата.
«Томограф, – поправил Сергея правнук. – Это такое устройство для получения снимков внутреннего строения организма человека. Примерно как рентгеновский аппарат. Только рентген снимает в объеме, а томограф послойно, то есть любую часть организма. Это облегчает медикам искать всякие внутренние заболевания, опухоли, например».
– Хм, хорошее изобретение! Нужное…
«Нужное! Но изобретение не наше. Магнитно-резонансная томография известна давно. Принцип работы основан на возбуждении ядер атомов водорода определенным сочетанием электромагнитных волн в постоянном магнитном поле высокой напряженности. И…» – тут гость понял, что зря начал подробные объяснения, ибо хозяин тела начал медленно охреневать. Даже остановился, прислонившись к сосне.
«Мы только новый метод разработали, – продолжил правнук виновато. – Он гораздо дешевле, на порядок. Если обычный томограф стоил миллионы, то наш обошелся в несколько тысяч. Паша Свешников, это наш генератор идей, разработал принцип, а потом мы сам аппарат собрали. В успехе мы не сомневались, правда, первое испытание выявило необычный, я бы сказал – фантастический побочный эффект – сознание перенесло по времени назад. И не просто перенесло…»
Далее правнук подробно рассказал обо всех выходах в прошлое, включая госпиталь.
«Еще мы причину такой работы искали. Нашли, конечно – банальная поспешность. Ошибки обнаружили в управляющей программе и в самом монтаже. Интересно, что при исправлении любой из ошибок побочный эффект исключался».
– Как я понял, исправлять ничего не стали. – Сергей отлепился от ствола и пошел дальше.
«Да, не стали. Пока один из нас находился в прошлом, то есть сознание одного из нас, изготовили еще один аппарат. Но специально собрали его с теми же ошибками и проверили работу. Второй томограф тоже переносил сознание. При этом снимки делал штатно».
– Невероятная история, но… верю. А теперь поясни – что-то в вашей жизни там поменялось? – спросил и почувствовал крайнее удивление правнука.
– Мы тут не все такие темные, – хмыкнул Сергей. – Ты колись давай – что там в семье случилось.
Не сразу гость рассказал о последствиях их вмешательства. Капитан выслушал на удивление спокойно то, что внук одного Сергея и одновременно отец другого Сергея стал, по сути, преступником. Потом пришлось правнуку рассказывать все, что случилось в стране. Про развал, межнациональные войны в бывших республиках, об обеих чеченских…
Впереди начинается небольшой подъем, а усталость сказывается. Капитан вновь остановился, опершись о дерево. А правнук недоуменно затих.
– Почему я не возмущаюсь? – спросил гостя Сергей. – Просто считаю это пустым. Пусть я ничего не понимаю в физике, зато уверен в одном – делай, что должен сейчас. А что будет… это дело будущего. Будет время, и этим займемся. А пока это не произошло, значит пустое.
Поднялся по откосу. Далее сосновый бор словно раздавался в стороны. В глазах даже зарябило – вокруг стволы-стволы-стволы… казалось, смотришь в бесконечность, как в зеркала, поставленные под углом. И подлесок совсем пропал. Мховый ковер поредел, стал тоньше, группируясь лишь только около сосен. Идти теперь легче, однако под ноги смотреть все же необходимо, и вокруг поглядывать, мало ли кто появится. Вертикальные шевеления в таком лесу заметны в первую очередь.
Сергей по-прежнему двигался от ствола до ствола. Тут не только отдохнешь маленько, но и осмотришься. Голова болеть перестала, однако тяжесть в ней не исчезла. Даже немного прибавилось. Правильно говорят – многие знания – многие печали. Только «печали» эти, как кандалы на душе, и не сбросишь – сколько жизней от этих знаний зависят. Сейчас главное донести все это до командования. Только как донести? То есть как подать сразу столько сведений? Поверят ли? Возникнут вопросы. Это все пленный рассказал? Был такой разговорчивый? И времени на допрос хватило? Немецкий хорошо знаешь? Нет? А, немец по-русски говорил? Тут другое будет подозрительно – командир пехотного батальона подробно знает тактические и стратегические планы командования на несколько дней. Допустим, в определенных рамках знать может, например, в зоне действия своего батальона или дивизии, а в глобальном… в глобальном эти сведения становятся явной дезинформацией – это первое, что подумают там. И будут правы. Что делать? С тем, что вокруг дивизии творится, ясно и понятно. А на других фронтах?
«В тетрадь запиши, а там после…» Дальше продолжать правнук не стал, но Сергей все понял. То, что все переданные в прошлых выходах сведения шли от уже погибших, он уже знал. И это совсем не пугало. Подумаешь, смерть. Тут поважнее проблемы…
– Записать-то можно, – ответил Сергей, – времени бы хватило. Главное – был бы прок…
«Ты, кстати, со мной в голос не говори. Достаточно мысленно… стой!»
Капитан чуть присел и замер у ствола. Как заметил боковым зрением шевеление справа – черт его знает. Но в полусотне метров меж сосен что-то мелькнуло. Точно, есть кто-то! Сергей хотел было упасть под сосну, но правнук не дал: «Без резких движений!» Очень медленно приседая и перемещаясь за ствол, капитан всматривался в лес. Ага, вот он! Стоит, тоже осматривается. В гимнастерке, на голове пилотка. Делает пару шагов. Двигается тихо, явно ходить по лесу умеет. В руках АВС? Да, АВС, вон магазин торчит. То, что в нашей форме, еще не значит наш. Сколько бойцов по лесам бродит. В основном пытаются до своих пробиться. Но встречаются и дезертиры, а то и вовсе диверсанты. Сталкивались уже…
Пистолет уже в руке, патрон дослан загодя. Неизвестный боец вновь замер, всматриваясь в лес, затем повернулся, и Сергей разглядел лицо – узкие щелки глаз, высокие скулы…
«Да это же Сан Саныч! – воскликнул капитан мысленно. – Мой сержант, из разведбатальона».
«Сан Саныч? – изумился внук. – Да он же то ли казах, то ли киргиз!»
«Кореец вообще-то. И его действительно Александром Александровичем зовут, фамилия Ким».
Тем временем сержант сделал знак рукой, и позади него появились еще люди. Трое. Один боец поддерживает другого, третий замыкает цепочку.
«Ага, за Сан Санычем Зарубин Головатого поддерживает. Ранен лейтенант? Значит, последним Березин идет. Вся группа цела».
– Эй, бойцы! – крикнул капитан.
Цепочка красноармейцев мгновенно рухнула в мох.
– Спокойно! Это я, капитан Жуков!
Сергей поднялся и помахал рукой.
– Командир?! – спросили удивленно.
Красноармейцы поднялись, и капитан направился к ним. Лица бойцов осветились улыбками. Лейтенант, распрямившись, попытался доложить, но Жуков отмахнулся и сгреб своего зама.
– Ранен?
– Так, зацепило малость, – улыбался Головатый. – А где Гаврилин и Ковальчук?
– Нет больше ребят…
Улыбки с лиц слетели вмиг. А когда Жуков поведал подробности гибели бойцов – вообще окривели.
– Это война, мужики… – сказал Сергей, вздохнув. – Это война!
– А мы все думали – кого там немцы бомбят, – потерянно пробормотал Зарубин. – А это вон оно что!
Минуту сидели молча.
– А этот немчура что-то успел сказать? – спросил лейтенант.
– Успел, и много чего. А вы как сходили?
– Хреново сходили, командир.
– Так, Зарубин, Березин, в охранение. Антон, карту.
Лейтенант достал карту из планшета и показал места поиска группы. Изначально они пошли, как намечали. По дорогам немецкие колонны шли не плотно, но компактно. Одиночных машин не было. Даже на отдых немцы почти не вставали. Если и останавливались, то в одиночку никто далеко от группы не отходил. Решили переместиться западнее, но и там добыть «языка» не вышло. Кстати, танков не видели.
По карте Жуков понял – в итоге группа Головатого собиралась добыть «языка» у того же селения, где его группа оберст-лейтенанта умыкнула. Только они с восточной стороны к селению подобрались. И уже наметили кого-то, но тут началась буза. Немцы мгновенно ощетинились, и пришлось быстро отходить. Лейтенант решил обойти севернее и попытать счастья на въезде, но неожиданно столкнулись лоб в лоб с группой немцев, двигающихся по руслу речки…
– Это было тут? – спросил капитан, показав место на карте.
– Тут, – подтвердил Головатый.
Чего только ни случится на войне, подумал Жуков, а своему заму пояснил:
– Это вы, похоже, на погоню нарвались, что немцы на выручку оберст-лейтенанту послали. Как понял, отбились вы.
– Отбились, командир. Чудом. Это чудо вот сидит. Одной очередью троих сразу…
– Это она, родимая, не подвела, – смущенно улыбнулся Ким и погладил самозарядку.
– Отбились, – сказал Головатый, – только вот я подстреленный…
– Главное – жив! – сказал Жуков. – А теперь, Антоша, слушай все, что удалось выяснить. Этот Ритген просто кладезь сведений, жаль, не успел поведать все. Немцы его все же достали – не пулей, так бомбой. И ребят… – Сергей вздохнул и вынул трофейную карту. – Вот, смотри, что удалось выяснить и домыслить недосказанное…
Ким и Головатый угрюмо внимали. Да что объяснять, если оба по трофейной карте всю обстановку сразу просекли. Только неведомо им, насколько глобальна будущая катастрофа…

* * *

Группа совсем немного не дошла до опушки, по команде Жукова засела за стволами.
– Что-то не то… – пробормотал Головатый, всматриваясь в лес.
«В чем дело?»
«Здесь должна находиться линия охранения, – пояснил мысленно капитан, – мы ее уже миновали, а окрика не было».
– Зарубин, вправо, Березин, влево, Ким, вперед, – тихо скомандовал Жуков, – сторожко посмотрите там, но из бора не выходите.
Бойцы тихо скользнули в стороны.
– Вдруг отвели дивизию восточнее? – спросил лейтенант.
– Вот так вдруг? Без разведки? Вряд ли.
– Тогда куда секреты делись?
Ответа пока не было. Вернулись бойцы. Лежки они нашли, но никого там не обнаружили, причем посты оставлены совсем недавно.
– Странно… – сказал капитан. – Вперед, проверим рощу напротив.
Группа выдвинулась к опушке. Перелесок, шириной в полста метров, переходил в смешанный лес. За ним находилась березовая роща с обширными полянками, где временно располагалась дивизия, точнее ее остатки.
Первыми из бора выдвинулись Березин и Зарубин. Следом двинулся Ким, с Головатым, последним шел Жуков…
– Стой, кто идет! – звонко крикнули из кустов впереди. – Пароль!
Группа присела. Кусты тут редкие, но какое-никакое укрытие, мало ли? Долгожданный окрик обрадовал – на месте дивизия. Но вопрос остался – почему же охранение перенесли ближе к дислокации дивизии?
– Байкал! – выкрикнул пароль капитан.
– Ангара! – прозвучало в ответ после небольшой паузы. Будто часовой не сразу вспомнил отзыв.
Жуков с Головатым переглянулись. Отзыв был правильный, однако не совсем…
Было две группы пароль-отзыв. «Енисей-Ангара» – для всех, кроме разведгруппы. Для разведчиков имелась индивидуальная пара – «Байкал-Иркутск». Именно после отзыва группу срочно доставляют к командующему беспрепятственно. А тут что? Часовой спутал отзывы? Ну да, Ангара вытекает из Байкала, а впадает в Енисей, как тут не перепутать? Только по выходу бойцов охранения Жуков лично инструктировал. Значит, не только передвинули линию охранения, что уже выглядит как диверсия, но и заменили специально выделенных бойцов, знающих разведчиков в лицо. Как это понимать?
– Эй, вы там, выходите! – крикнули из кустов.
Плеча коснулся Ким и показал на кусты справа и слева. Капитан и сам заметил явные шевеления в кустах. Ясно, что там «затаились» бойцы охранения.
– Кто там, Храмов? – спросил кто-то строгим голосом.
Жуков и Головатый вновь переглянулись. Это еще кто?
– Тут наши вроде, товарищ майор, – ответил тот же голос. – Пароль назвали правильный, но не показываются.
– Наши или вроде? – хмыкнул голос. – Эй, выходите. Оружие на вытянутой руке. И без фокусов!
– Выходим! – крикнул Жуков. – Пошли, мужики.
Разведчики поднялись и приблизились к кустам.
Ветви орешника расступились, и появилось четверо бойцов, настороженно следящих за группой. Следом вышел командир с двумя шпалами на петлицах. Незнакомый. И бойцы тоже не те, что были в секрете при выдвижении. Странно…
– Кто такие? – спросил майор.
Жуков заметил, что взгляд майора зацепился за немецкий планшет, и показалось, что промелькнуло удивление и досада. Это насторожило.
– Командир разведбатальона капитан Жуков, – представился Сергей. – Возвращаемся с задания. А вы кто?
– Командир разведбатальона майор Крамаренко.
Жуков недоуменно моргнул. Всех командиров он знал, даже тех, кто примкнул к дивизии за последние дни. Этот откуда взялся? Вышел в расположение, пока группа в разведке была? И сразу взял быка за рога?
«Вангую – это он сменил не только бойцов охранения, – хмыкнул внук, – но и линию охраны сместил».
– Командир разведбатальона какой дивизии? – спросил Жуков.
– Сто тринадцатой.
– Сто сорок девятый разведбат, значит, – кивнул Жуков и заметил, как прищурился Ким.
– Документы, товарищ капитан.
– В разведке документов не берут, – ответил Сергей. – Почему сдвинули линию охранения и заменили бойцов?
– Так вы не можете подтвердить свою личность, капитан? – недобро улыбнулся майор, проигнорировав вопрос капитана. – Бросить оружие!
Разведчики переглянулись, затем посмотрели на командира. Жуков недобро глянул на майора, но пистолет из кобуры вынул и положил на траву. Сложили оружие и бойцы.
– Планшет, – протянул руку майор.
– Тут важные сведения. Передам только комдиву.
– Хорошо, – не стал настаивать Крамаренко и ткнул пальцем в двух бойцов, – Ты и ты, со мной. Оружие заберите.
Капитан глянул на Кима и вопросительно повел бровью. Сержант многозначительно посмотрел и пошел рядом. Следом двинулись Зарубин и Березин, поддерживая Головатого.
– Я майора Крамаренко из энской дивизии хорошо знаю, – прошептал Ким. – Это не он.
– Уверен? – так же тихо спросил Сергей.
– Уверен. Я в сто тринадцатой дивизии год прослужил, перед переводом сюда, и хорошо знаю майора Крамаренко, и жену его. Она в медбате медсестрой была.
– Может, однофамилец? Имя и отчество он не назвал.
– Возможно… – согласился сержант. И поведал некоторые подробности…
«И это дивизия?»
«Сравниваешь?»
«Нет, какое тут сравнение? – ответил внук. – Все равно, что сравнить нынешний стрелковый полк с полком времен Петра».
«Хм, такая разница? Ясно. Дивизия как дивизия. Не забывай, мы только из тяжелых боев вышли, тут остатки и части других присоединенных подразделений».
Группа обошла куст-«переросток» с 37-мм зениткой. Хорошо замаскировали, даже слишком. Не сразу поймешь, что тут установка ПВО расположилась.
Что-что, а насчет маскировки тут постарались. Немецкая авиация заставила серьезно относиться к скрытности. Дефицит масксетей компенсировался нарубленными ветвями, щедро уложенными на технику и немногочисленные палатки. И ничего, что листва местами уже пожухла, долго ли обновить…
Личный состав сборной дивизии в основном располагался в глубине рощи. Замаскированная техника и палатки стояли на краю полян. Курились дымки редких костров. По пути попалась полевая кухня под самодельным навесом из молодых березок. Что-то готовилось, очень вкусное. Пахнуло так, что в желудках разведгруппы зарычало! Даже конвоирующие бойцы невольно покосились.
Вновь впереди огромный ореховый куст с расчетом ПВО. Среди ветвей угадывалась М4 – счетверенная зенитная пулеметная установка. А на березе сидит наблюдатель, бдительно осматривающий небо. К противовоздушной обороне тут относятся крайне серьезно.
Штабная палатка, наверно, единственное место, замаскированное натянутой поверх маскировочной сетью. И жизнь тут кипит – снуют посыльные и ординарцы. Часовой у входа службу несет…
По левую сторону от входа командир задумчиво курит. На рукаве красная звезда с серпом и молотом.
«Это батальонный комиссар Воеводин, – подумал Жуков. – Сейчас все прояснится».
– Стойте тут, – скомандовал Крамаренко, а сам направился к комиссару.
Весь путь от линии охранения до штабной палатки Жуков прошел в крайнем напряжении. Все ждал «пакости» от приблудного майора. Но тот весь путь шел спокойно. Редких разговоров меж бойцами не пресекал. Лишь посматривал. Ну, так бдительность, и за порядком надзор…
«Может, этот майор тот, за которого себя выдает?»
«Проверишь, – ответил внук, – не помешает».
– Товарищ батальонный комиссар, – начал докладывать Крамаренко, – доставил задержанных. Документов нет.
– Жуков?! – развернулся Воеводин. – Это, товарищ майор, наш командир разведбатальона! Как сходили, Сергей Петрович? Все вернулись?
– С толком сходили, – ответил пространно Жуков. – Погибли Гаврилин и Ковальчук. Ранен лейтенант Головатый.
– Ясно, – помрачнел комиссар. – Так, лейтенанта в медбат. Капитан на доклад. Товарищ майор, пока свободны, но будьте готовы доложить ваши соображения…
Крамаренко козырнул и развернулся. И Жукову вновь показалось, что тот задержал взгляд на немецком планшете. Перед тем как пройти внутрь палатки, капитан пошептался с сержантом. Ким кивнул и посмотрел вслед Крамаренко…
В палатке, несмотря на откинутые полы, было душновато. Посередине на столе лежала карта, над ней склонились полковник Скоробогатов и майор Колышкин, командир артдивизиона, что-то в блокноте записывая.
– Товарищ полковник, – начал доклад капитан, – группа задание выполнила – добыты важные разведданные. При выполнении задачи погибли сержант Гаврилин и красноармеец Ковальчук. Получил легкое ранение лейтенант Головатый.
– Совсем сточился твой батальон, капитан, – покачал головой Скоробогатов. – Давай, что ты там добыл.
Жуков раскрыл планшет, выложил карту с документами оберст-лейтенанта Йохана Ритгена.
– Ого! – удивился полковник, раскрыв немецкий зольдбух.
– Товарищ полковник, есть очень важный вопрос, точнее срочный. Крамаренко кто проверял?
– То есть? – поднял голову Скоробогатов.
– Имеется подозрение насчет него.
– Что за подозрение? – спросил Колышкин. – Мне известно, что в сто тринадцатой сто сорок девятым командует майор Крамаренко.
– И в лицо его знаете?
– Лично не знаком, но на совещании видел.
– То есть вы его опознали?
– И не сомневался, – пожал плечами Колышкин. – Документы лично проверял. Крамаренко Валерий Павлович. Тысяча девятьсот десятого года рождения. Командир сто сорок девятого батальона, сто тринадцатой дивизии.
– Все правильно, – кивнул капитан Жуков. – И все же…
– А почему вы его заподозрили? – спросил батальонный комиссар.
– Майор личным приказом передвинул линию охранения ближе к расположению дивизии. Выделенные на условный участок охраны бойцы, лично мной проинструктированные, им заменены на других. Еще пароль-ответ довел неправильный. Впрочем, это может быть просто ошибкой бойца. Но главный аргумент – это то, что мой сержант служил в сто тридцатой и лично знает командира разведбатальона через его супругу. Она приходится двоюродной сестрой сержанту Киму. Этот Крамаренко только похож. В остальном он не тот Крамаренко. По уверению сержанта, однофамильцев в сто тринадцатой дивизии в звании майора не было. Капитанов, кстати, тоже.
– Хм… считаешь, засланный, – полковник задумался. – Не ошибиться бы…
– Считаю, товарищ полковник, – подтвердил Жуков. – Цели? Саботаж и диверсии. Если не сразу, то позже. Возможно, передача противнику сведений о действиях подразделения. Или внедрение для шпионажа на перспективу.
– О как! – удивленно крякнул Воеводин. – А не слишком ли сложно?
– Думаю, немцы воспользовались документами настоящего Крамаренко. Они послали похожего на него человека, чтобы внедриться в любое подразделение РККА. Цели я уже озвучил.
– Рискованно, если подумать, – сказал полковник. – Где ваш сержант?
– Рядом должен быть.
– Шубин! – кликнул ординарца Воеводин, выглянув из палатки. – Сержанта Кима сюда! Потом найди майора Крамаренко, скажи на доклад к командиру. – Комиссар вернулся к столу. – Давайте сделаем так, товарищи…
Жуков и Ким устроились в теньке под замаскированной полуторкой, что стояла недалеко от штабной палатки. Тут все на виду. Сами они изображали отдыхающих, с интересом рассматривая трофейные часы и компас. Однако не забывая боковым зрением контролировать обстановку вокруг.
– Зенит, – прочитал Ким надпись на циферблате. – Жаль, не идут.
– Может, завод кончился?
– Ну-ка… – сержант отщелкнул шпенек завода, стрелки дрогнули, еще щелчок, и осторожно покрутить шпенек туда-сюда. Секундная стрелка неожиданно пошла.
– О, работают! – обрадовался Ким. – Хорошая вещь – часы!
– Забирай.
– Как это? – удивился сержант. – А вы, командиру нужнее?
– А у меня свои есть, – хмыкнул Жуков и постучал по голове пальцем. – Внутренние часики.
Ветерок вдруг надул вкусные запахи от полевой кухни, отвлекая от всяких мыслей. Капитан и сержант одновременно сглотнули.
– Ничего, Сан Саныч, разберемся с Крамаренко, наедимся. Терпи.
«По-моему, вы очень усложнили с этим Крамаренко».
«Почему?» – удивился Сергей.
«Да тут куча причин, – пояснил правнук. – Твой сержант уверен, что знает настоящего Крамаренко, хотя последний раз его видел, когда в сто тринадцатой дивизии служил. Три года прошло. И потом, судить по фото, что сестра показывала, вообще тупо – там ему двадцать два года. Поэтому считать, что этот Крамаренко выглядит гораздо старше, чем должен быть, глупо. Люди-то меняются, стареют…»
«Но не так, чтобы выглядеть на пятьдесят лет!» – возразил капитан.
«Ну ты, дед, хватанул! Да, выглядит старше, но не на пятьдесят, – не согласился правнук. – Кроме того, заметил его взгляд?»
«Заметил – смотрит как на врага».
«Это он на немецкий планшет так смотрит, – сказал гость, – а на других он смотрит… даже не знаю, как описать…»
«И еще, поведение странное для диверсанта, – продолжил мысль правнук. – Неуверенное какое-то. Вид у него потерянный. Знаешь, вот если этот Крамаренко действительно засланный, то уже через лес отсюда со всей шпионской настырностью чешет».
Боковым зрением Сергей заметил, что появился Крамаренко в сопровождении ординарца. Ким, делая вид, что рассматривает ремешок компаса, тихо прошептал:
– Идет.
– Вижу, приготовься. Только без фанатизма, сержант.
Тут оба замерли – следом за Крамаренко, на расстоянии пары десятков метров, шел боец, явно следя за майором. Жуков даже узнал этого бойца, он тоже шел следом за ними, когда группу от линии охранения к штабной палатке вели. Только этот красноармеец не был назначен майором в конвоиры, а шел в стороне и следил внимательно. Тогда Сергей не придал этому значения, а сейчас…
– Видишь, командир? – выдохнул Ким.
– Вижу. Я в палатку, а ты за этим проследи. Если что, знаешь, что делать.
Сержант кивнул и скользнул за машину…
Жуков вошел в штабную палатку, когда Крамаренко доложился о прибытии. Капитан прошел в палатку и встал сбоку от стола. У входа появились проинструктированные Зарубин и Березин. Брать других бойцов капитан не стал. Зачем, если есть проверенные?..
Лица командиров были сосредоточенные и хмурые. Взгляды настороженны. Лишь у Воеводина отражалась задумчивость. Объяснить это можно немецкой картой, что находилась на краю стола в сложенном состоянии. Ее явно успели посмотреть. Планшет лежал на скамье. И он опять привлек внимание майора. На карту же он никакого внимания не обратил, хотя по надписям на обороте было ясно – что именно тут лежит.
Сергей взглянул на лицо майора.
«Нет, это не диверсант, – выразил свою мысль правнук. – Он потерянный какой-то или напуганный…»
– Товарищ майор, скажите, почему вы передвинули линию охранения? – спросил Скоробогатов.
Капитану показалось, что Крамаренко встрепенулся. Но голос его не дрогнул.
– Неудачное расположение, товарищ полковник, – четко ответил майор.
– Поясните.
– Линия охранения, она же обороны, была расположена в глубине рощи. За ней перелесок, который протянулся с северо-запада на юго-восток. Если противник и появится, то не со стороны леса, а будет двигаться по перелеску, проехать там, кстати, можно – поросль молодая и редкая. А противник в основном использует мобильные разведгруппы на мотоциклах и бронетранспортерах, в этом случае охранение окажется отсеченным от дивизии и предупредить о появлении противника сможет, только завязав бой…
Жуков слушал пояснение, а внутри все бурлило, ибо частично майор прав. Охранение выставлялось от возможных разведгрупп немцев. Подвижная разведка не учитывалась вообще. «А немцы в основном так разведку и ведут, – хмыкнул правнук. – Косяк, товарищ капитан».
– Таким образом, – продолжал пояснять майор, – терялось время на оповещение и приведение дивизии в должную боеготовность.
Полковник взглянул на Жукова, но промолчал. И так все ясно.
– Скажите, товарищ майор, а начштаба энского полка подполковника Хазина вы давно видели? – неожиданно спросил Воеводин, видимо решив ускорить задуманный сценарий.
– Три дня назад, товарищ батальонный комиссар. Перед тем ударом немцев.
– А военврача Толмачевского?
Лицо Крамаренко неожиданно посерело.
– Лидочка… – прохрипел он, пошатнулся, судорожно вздохнув, попытался расстегнуть воротничок. Не преуспел.
– Что с вами, товарищ майор? – спросил Колышкин.
– Ваша жена ведь в его мед… – начал одновременно Воеводин и замолк на полуслове.
Метаморфозы майора привели всех в некоторый ступор, ибо такого никто не ожидал. У всех на глазах Крамаренко будто бы постарел лет на двадцать. На ногах он не устоял, осев на лавку. Всем показалось, что его правая рука скользнула к кобуре. Зарубин с Березиным перехватили майора, схватив его за руки…
В этот момент в голове капитана что-то щелкнуло, будто кусочки мозаики сложились.
«Извини, дед!»
И капитан ринулся к Крамаренко.
«Что ты делаешь?» – возмутился Жуков.
«Не мешай!» – рыкнул правнук.
– Спирт! – выдохнул он, протягивая руку к Воеводину. – В кружку, быстро!
Тот отцепил свою фляжку и в протянутую Колышкиным железную кружку плеснул спирта.
– Пей! – сунул кружку майору Жуков.
Тот выхлебал спирт и осел тихо.
– Что это было? – спросил полковник. – Мне казалось, что… он застрелиться хотел, вражина?..
– Погоди, Иван Иванович… – остановил комиссар. – Не руби с плеча, сейчас все узнаем.
– Как же тут узнаешь? Его вон как развезло…
– Так, бойцы, выведите майора на воздух, – сказал капитан, вынимая ТТ из кобуры Крамаренко. – И до медиков сбегайте, пусть рядом будут.
Зарубин с Березиным вывели Крамаренко из палатки, капитан выглянул следом и увидел бойца, что следил за майором. Тот что-то сержанту тихо говорил. Ким при этом имел очень бледный вид. Увидев командира, сержант на ухо быстро поведал такое, что в голове стало неуютно.
– Ты кто?
– Красноармеец Лосев! – вытянулся боец.
– Заходи, Лосев.
А потом Жуков повернулся и пояснил командирам свои действия:
– Это настоящий Крамаренко. А почему мой сержант его не узнал и почему майор так себя вел, расскажет этот боец…
– …не знали, что немцы прорвали оборону на правом, – голос бойца подрагивал и звучал тихо. Было видно, что тяжело рассказывать. – Мы с командиром как раз в санбат раненых доставили. Лидия Ивановна, жена командира, как раз распределением занималась, она и приняла наших бойцов. Только мы отошли – крик, моторы ревут. Смотрим – танки немецкие из рощи выкатываются и как начали стрелять. Один прямиком на операционную палатку… смял ее… никто выскочить не успел. Никто. Ни Толмачевский, ни Шабалин… потом телегу с тяжелыми пулеметом расстрелял и гусеницами давить, а под ней Лида Крамаренко спряталась и… на глазах у командира… кричала… – боец вздрогнул, – до сих пор этот крик в ушах, а командир…
Окаменевшие командиры нервно сглотнули. В палатке казалось, воздух напряженно загустел.
– Гранат нет, бутылок нет. Патронов кот наплакал, не успели пополниться, думали на обратном пути… а немцы наших раненых расстреливают, давят, и ничего мы сделать не можем. На танки и смотреть страшно – в крови, на гусянках ошметки… А командир в рост стоит, страшно кричит и из пистолета по танкам садит. Танк выстрелил, взрыв, думали, все, пропал командир. Кинулся я к нему… не знаю, как удалось его вглубь рощи утащить. Чудом под пулеметы и гусеницы не попал. Как во сне все…
Я по роще версты три командира тащил. По пути несколько бойцов прибилось. Встали мы, смотрим друга на друга… как чумные. Упали. Лежим. И подняться сил нет. Прямо там и заночевали. Только спать боялись, а ну приснится бойня та…
Поутру командир очнулся. Не ранило его даже, только контузило. Сидит и воет. А мы и что делать не знаем. Потом ТТ свой достал и к голове… только обойма пустая, все по танку высадил. Мы пистолет-то отобрали, и патроны тоже, что остались… потом говорили с ним. Командир ведь, одни красноармейцы вокруг, ни одного сержанта даже нет. Вроде отошел командир. Повел он нас. Только иной раз плакал. Но мы понимающие, чего уж. Такое пережить… Потом к вам вышли, дальше вы знаете. Я лишь за товарищем майором приглядывал, чтобы не дай чего…
Боец тяжело вздохнул.
В палатке стало тихо. Лица командиров задумчиво-нервные, наверняка ставят себя на место майора. Вот комиссара даже перекосило, видно явственно представил себе танк, давящий людей. Майор тоже поморщился и даже вздрогнул. Лишь полковник задумчиво хмур. Жуков сам хотел представить, но не дал внук. И правильно, и так нервы не к черту.
– Ты иди, Лосев, – тихо сказал Жуков бойцу, – отдохни, за товарищем майором пригляди.
Пауза затягивалась. Колышкин, нервно расстегнув воротничок, смотрел в угол палатки. Воеводин вытирал вспотевший лоб платком.
– Да, увидеть такое не приведи… – прервал затянувшееся молчание Скоробогатов. – И все же малодушно стреляться…
– А не руби с плеча, Иван Иванович… – вновь остановил комиссар полковника. – Ни ты, ни я, никто не ведает, как повел бы себя в подобной ситуации. Это я тебе как коммунист говорю. Я многое повидал, и зверства тоже, когда басмачей по пустыне гоняли, но такого…
– Какого такого! – вспылил полковник. – У меня тут не пионерский лагерь. Дивизия… растрепанная, но дивизия! По факту людей на полтора батальона всего. Весь командный состав с штабными в боях… стрелковым батальоном лейтенант командует, думал майора на батальон поставить, а он стреляться. Вот ты умный человек, Петр Семеныч, скажи – что мне теперь делать с Крамаренко?
Воеводин вновь вытер вспотевший лоб платком.
– Майором я займусь, – выдохнул комиссар. – Кому как не политработнику мозги вправлять.
– Ты только не перестарайся, Петр Семеныч, – сказал Колышкин.
– А, не учи, – отмахнулся Воеводин. – Давить не буду, тут вдумчиво надо. А вы пока сами делом займитесь.
Комиссар вышел. Тем временем полковник и майор трофейную карту развернули и принялись изучать, а Жуков терпеливо ждал.
– Это выходит, Минск уже окружен? – растерянно сказал Колышкин. – А это не провокация?
– Нет, товарищ майор. В условиях наступления жертвовать командиром батальона глупо. И незачем. Считаю, что нам невероятно повезло. Карту командованию бы передать.
– Хорошо бы, – кивнул Скоробогатов и, глянув на карту, ткнул пальцем. – Только, если верить карте, мы в тылу у немцев.
– Да, товарищ полковник. Чуть южнее нас вторая танковая группа под командованием генерал-полковника Гудериана. А севернее вот эта, – Жуков показал на стрелку, что упиралась в Минск севернее, – третья танковая группа генерал-полковника Гота.
– Сколько у них танков?
– Четыре дивизии у Гота и пять у Гудериана.
– А у нас три БТшки всего, – произнес Колышкин. – И то приблудные…
– Это все оберст-лейтенант поведал?
– Да, товарищ полковник. Немец сыпал сведениями не скупясь. Видать, запугать хотел. Но в основном я выводы делал, изучив карту.
– Вот как! – поднял брови полковник.
– Да, именно так, – подтвердил Жуков. – Вы с немецкими тактическими обозначениями знакомы?
– Частично, – признал Скоробогатов, – но общее понимаю.
– Вот смотрите, – сказал Сергей, склонившись над картой и показывая на знак, – вот этот ромб обозначает танковое подразделение, а буквы и цифры номер и количество боеготовой техники.
– А почему такие обозначения только в одном месте, а не по всему фронту?
– По-видимому, штаб счел лишним вносить информацию для командира батальона вне действия его подразделения. Но по общим обозначениям можно вытащить многое, например, вот этот знак в виде флажка – штаб четвертой армии, а немец успел напеть про четвертую армию…
Командиры вдумчиво изучали обозначения.
– А расположение наших войск немцам известно, – заметил Колышкин. – Смотрите, все наши дивизии и корпуса обозначены. А это что? – И майор, показал на стрелочки с надписями, отмеченные карандашом.
– Это немцы пометили дороги, вдоль которых можно нанести удар или быстро перебросить резервы, – ответил Жуков и показал на значки. – Вот это шоссе, а тут вообще железная дорога, даже грунтовые обозначены. Что интересно, пропускная способность просчитана…
– Думаешь?
– Да, товарищ полковник. Немцы вообще предпочитают по дорогам передвигаться. Причем все подразделения в первом эшелоне моторизованные. Второй эшелон частично на машинах, лишь третий пешком. Но если надо, немцы могут быстро перебросить резервы в нужное место. Зная это, считаю наши боевые действия сейчас надо строить от природных препятствий. Это реки и болота. При вдумчивом подходе стрелковый взвод может надолго даже дивизию задержать.
– Ну, ты хватанул, капитан! – покрутил головой Скоробогатов.
– Нисколько, – возразил Жуков и показал на карту. – Вот смотрите. Река, бродов нет, русло глубокое. Берега топкие. Но имеется мост, который можно взорвать. И все, дивизия встала.
– На час максимум, – сказал Скоробогатов. – Наведут наплавной или мост починят. Полчаса-час.
– Время будет потеряно, товарищ полковник. У немцев все действия чуть ли не по минутам расписаны, а тут эффект песочных часов – через узкий проход по песчинке. Медленно. А теперь представьте, полк или даже дивизия – это песок, и они через узкий мост переправляются? Поскольку возможности обойти нет. И мост надо не только восстановить, укрепить надо, поскольку должен выдержать танк. Пусть еще на час задержались. Но тут час, там час. Сутки набегут. Темп наступления собьется. Будет время резервы подтянуть, подготовить контрудар…
Жуков умолк, а полковник задумался. Затем приподнял трофейную карту и взглянул на штабную. Там Жуков заметил стрелки, нанесенные карандашом. Они имели направление на Гродно. Тут заволновался правнук.
– Товарищ полковник. Хотели ударить на Солы? – спросил Сергей. – Там сейчас три пехотных и одна моторизованная дивизия…
– Да вижу уже, – буркнул Скоробогатов, недовольно взглянув на капитана. Он смотрел то на свою, то на трофейную карту, сравнивая данные.
«А что случится под Солами?» – поинтересовался Жуков у правнука.
«В районе Вишневец – Солы дивизия понесет очень большие потери, – ответил тот. – Практически ляжет вся. Но это если полковник решит атаковать, как мне известно. Если решит, то… – Сергей почувствовал, как к горлу подкатил нервный ком. – Представь – жители неделями закапывали павших бойцов. Потом со временем про захоронения забыли. Там начали строиться, например, тот же Вишневец буквально на костях погибших стоит».
Жуков помрачнел. «Если тебе станет легче – полковник выведет из окружения остатки, но сколько – не известно».
«Легче не станет…» – буркнул Сергей.
– Вот что, товарищ капитан, – сказал Скоробогатов. – Составьте записку о захвате оберст-лейтенанта, в ней укажите все, что успел вам сообщить пленный, и все ваши соображения. Их я приложу к трофейной карте. Надо ее командованию срочно передать.
– Записка объемная выйдет. Нужны листы или тетрадь.
– Возьмите тетрадь, – согласился полковник, – но займитесь этим немедленно. А мы тут еще подумаем…
Жуков вышел из душной палатки, расстегнул гимнастерку и с удовольствием вдохнул свежего воздуха. Стало легче. Еще перекусить бы чего и поспать минуток так «шессот», как говаривал Головатый, большой любитель поспать. Но времени на это нет, надо заняться делом. Где этим заняться – вопросов не возникло, есть уже хорошее место – полуторка, недалеко от штабной, где они с Кимом сидели. Тенек и рядом со штабом. При необходимости найдут.
Не успел он устроиться у колес, как мимо просеменил красноармеец с полными ведрами воды.
– Боец, стой! Куда воду несешь?
– Лошадей напоить, товарищ капитан.
– Чистая?
– Колодезная. Пейте вот, – и боец поставил ведро.
Вода показалась Сергею самой вкусной, что когда-либо пил. Холодная, до ломоты в зубах, в животе заурчало, но это мелочи.
– Ух! – выдохнул Сергей, жмурясь от удовольствия. – Откуда тут колодец?
– Дык хутор тут рядом, товарищ капитан.
Красноармеец ушел, а Сергей вновь устроился под замаскированной полуторкой. Тут тень и относительно прохладно. Жуков выудил из планшетки тетрадь с карандашом. Тетрадь положил на планшет, карандаш завис в готовности…
О чем писать наперво? Хотелось записать все, но что важнее? Пока он шел по лесу, узнал о многом. Да, сведения о численности и составе немецких дивизий важны, так же как направления ударов, с «прогнозом» на три-четыре дня вперед. Почему не больше, Сергей прекрасно понимал, даже пояснять у внука не требовалось. Мало ли как командование РККА среагирует, гадай, что потом немцы предпримут.
Что важнее? Про план «Барбаросса» написать? Можно, хотя он уже «трещит по швам». Упомянуть план «Ост»? Очень хочется донести до руководства людоедские намерения фашистов. Прям руки чешутся. Кроме того, стоит упомянуть про приказы об отношении к захваченным пленным и судьбе евреев и политработников…
«Успокойся!»
Жуков почувствовал, что его трясет от злости. Надо же, как нервы сдали…
«Ты с направлений ударов начни и состава групп армий, – посоветовал правнук, – а также о взаимодействии танковых, пехотных и артиллерийских дивизий с поддержкой авиации. Потом, если время будет, и про “Ост”, и прочее напишешь».
Правнук прав, эмоции побоку. Мысли пришли в порядок, и карандаш заскользил по бумаге. Страница заполнилась быстро, перевернув, продолжил. Руку вдруг свело – давно не приходилось много писать. Размяв усталые кисти, Жуков вновь пишет. В животе урчит, но внимания на это никакого.
«Ты бы поел чего…»
«Успею, – отмахнулся Сергей, – успею».
Через полчаса капитан устало откинулся на колесо и принялся разминать усталые кисти. Боковым зрением заметил вышедшего справа Головатого. Лейтенант держал в руках пару котелков, один маленький, другой побольше, и с краюхой хлеба поверх. Головатый заметил Жукова, дохромал до полуторки и поставил котелки рядом.
– Вот, командир, пообедай. Тут каша и компот из ревеня. Кисленький.
– Антон, ты почему тут, а рана?
– А, – отмахнулся лейтенант, – ерунда – ляжку продырявило, кость не задело. Рану почистили и забинтовали. Сбежал. Ложка есть?
– Есть. Сам-то ел?
– Ага, успел перехватить.
Зачерпнув из котелка варева, Жуков сунул ложку в рот. Задумчиво прожевал, прикидывая то, что необходимо записать следующим. И уже приготовил карандаш, но распробовав кашу, понял, есть и одновременно записывать не выйдет. Глаза сами собой скосились в сторону котелка и хлеба, отвлекая от дела. Пришлось отложить писанину. Желудок урчал от удовольствия, Сергей хмыкал в унисон. Черт побери, как вкусно! Хлеб пах дымком, был нежен и мягок, будто испекли недавно. И где его Головатый нашел в лесу? Ах да, хутор недалеко. Похоже, штатные повара сговорились с хуторянами и напекли свежего хлеба. Пейзане еще и ревеня в огороде позволили нарвать. Котелок опустел влет. Кислый компот добил до сытости. Накатила истома, вместе с ней обострилась сонливость. Сергей с минуту боролся с желанием прилечь хотя бы на полчаса, но поняв, что может уснуть надолго, решительно поднялся и прошелся, разминая ноги и растирая лицо.
Головатый спокойно лежал под кузовом полуторки, одним глазом наблюдая за Жуковым.
– Ты бы тоже прикорнул, командир.
– Некогда, Антон, некогда. Дел полно. Вон, еще писать и писать…
– Пиши, а я посплю… – сказал лейтенант, отчаянно зевая. – Толкнешь, если что…
Жуков уселся к колесу, чуть подправил карандаш и продолжил писать. Вскоре рядом засопел Головатый. Припахать бы его к писанине, – подумалось, но сам и ответил: не выйдет. Собственноручно быстрее получится. А так хоть он пусть отдохнет, тоже постоянно на ногах…
Сергей заполнил уже полторы страницы, задумался…
– Воздух!
От неожиданности Жуков подскочил. Одновременно что-то глухо бумкнуло и раздался сдавленный мат. Ругался Головатый. Он тоже взбудоражился, но так как спал под машиной, спросонья вскочил и треснулся об днище кузова.
– Твою ж мать! – лейтенант выполз из-под машины и, держась за ушибленную макушку, закрутил головой. – И где воздух?!
Действительно – где? Как капитан ни всматривался в небо, ничего похожего на самолеты не видел. Повернулся к видневшейся установке ПВО. Наблюдатель, сидящий на березе, пристально смотрел в бинокль. Из штабной палатки вышли Скоробогатов, Колышкин и Воеводин.
– Группа самолетов с северо-запада, – доложил сержант-наблюдатель. – Движется в нашу сторону.
Командиры переглянулись. Колышкин что-то начал говорить. Воеводин согласно закивал.
– Огонь не открывать, – распорядился комдив, выслушав майора и политрука. – Если мимо пролетят.
Не успел Жуков удивиться команде, как сам понял – зенитный огонь сразу демаскирует расположение дивизии. А к движению она еще не готова. В голове вдруг возникло недоумение – правнук забеспокоился, однако пояснить пока ничего не мог. Попытался увидеть, что творится в небе, поднявшись на кузов полуторки, но не преуспел. Тогда он направился к наблюдателю.
– Что можешь про них сказать? – спросил он сержанта.
– Странно летят, – ответил тот, не отрываясь от наблюдения. – Пока непонятно.
– В чем странность?
– Обычно строем идут, а тут как бы роятся… – сержант примолк на миг. – Там наши! Наши там! Два или три наших истребителя!
«Твою же мать! – вдруг выругался правнук. – Мы идиоты! Дауны! Кретины! Лузеры!»
Жуков недоуменно завис.
«Ты чего?»
«Извини, дед, не сдержался. Просто понял, как мы – я и друзья, лопухнулись с тем, что важно командованию передать!»
«Как это лопухнулись? – удивился Сергей. – Все по делу, важное и необходимое!»
«Аэродромы же! – мысленно закричал правнук. – Аэро дромы! И их дислокация! Вот про что мы забыли! Ты понимаешь, как важна эта информация! Знать бы нашим командующим дислокацию немецкой авиации, нанесли бы удар по аэродромам, как бы легче стало! Ну, мы и лузеры!»
«А на карте их не было…» – задумался капитан.
«Конечно, не было! Зачем пехотному комбату знать дислокацию родной авиации? Ну-у-у, блин…» – досадливо протянул правнук.
Тем временем стало слышно гудение множества самолетов. Действительно, в воздухе шел жаркий бой. То, что это не налет, а бой, стало ясно всем. Красноармейцы перемещались по роще, ища возможность посмотреть. Гул усилился – значит скоро можно увидеть воздушное сражение воочию.
– «Мессеров» восемь, наших двое, – уточнил наблюдатель. – Вот же суки!
В роще движение практически прекратилось. Все замерли, вглядываясь в небо. Рой самолетов возник над головами внезапно. Пара И-16 отбивались от восьмерки «мессершмиттов». «Ишачки» постоянно виртуозно виражили, так как немцы атаковали беспрерывно, пользуясь подавляющим превосходством и преимуществом машин. Пока одна пара «мессеров» атаковала, остальные лезли в высоту и поочередно падали на советские истребители. И-16 летели рядом, один за другим, лихо уклоняясь от атак немцев, правда, ведомый «ишачок» немного отстал, имея за собой белесый след.
Подбили? Красноармейцы в роще затаили дыхание – очередная пара немецких истребителей падала на отстающего. И-16 качнулись в сторону, намереваясь свалиться в штопор, но ведомый вдруг мгновенно выровнялся, чуть приподнял нос и дал очередь по проскочившему немцу. «Мессер» вспыхнул огнем, полетели куски обшивки. Одновременно получил попадания и наш истребитель от ведомого немца. В роще сначала торжествующе взревели, но следом со злобой застонали. Из обеих подбитых машин вывалились черные точки, полетели вниз, затем появились белые купола парашютов. «Мессеры» тут же разделились – одна пара устремилась к куполу нашего летчика. И-16 тут же развернулся и атаковал «мессеры» в лобовую.
– Бей! Бей! – заорали в роще. – Бей их!
Капитан заметил командиров у палатки, тоже с напряжением наблюдающих бой в воздухе.
Тем временем огненные трассы перечеркнули небо. И вспыхнули два самолета. «Мессер», получив попадания, вдруг развалился на части, наш «ишачок» тоже вспыхнул, но продолжил лететь со снижением. Раскрылся еще один купол. Оставшиеся немцы начали заход на снижавшихся летчиков. В роще стоял мат и щелканье затворов, бойцы намеревались стрелять.
– Огонь! – рявкнул комдив, понимая, что медлить уже глупо.
Расчет М4 давно вел немецкий истребитель, и тут же оглушительно выдал очередь по самой ближней паре. «Мессеры» буквально сами влетели в трассу. 37-миллиметровые зенитки заговорили на мгновение позже. Грохнул винтовочный залп. Без команды. Будь в руках у капитана что-нибудь посолиднее ТТ, тоже бы стрелял. Так хотелось покарать ненавистного врага!
Один «мессер», получив попадание, крутанулся и упал за рощей. Второй, вспыхнув мотором, успел развернуться, но очередь зенитки распорола корпус пополам. Оставшиеся вражеские истребители мгновенно развернулись и буквально дали копоти.
«Подбиты, что ли?» – удивился капитан.
«Нет, – ответил правнук, – у мессершмиттов на форсаже выхлоп такой».
«Жаль…»
Тем временем комдив распорядился найти наших летчиков и захватить немецкого.

Глава 17 

С отбытием поисковой группы красноармейцев, выделенных из взвода охранения, суета в роще вовсе не спала. Наоборот, движение будто усилилось. Командиры, звучно командуя, собирали личный состав и отводили куда-то. Забегали посыльные и ординарцы. Послышалось звучание работающих двигателей. Явился водитель полуторки, козырнул отдыхающим командирам, раскрыл моторный отсек и стал в нем что-то делать.
– Нет, ну какие сволочи! – сказал Головатый, потирая раненую ногу. – Расстреливать летчика на парашюте!
Жуков согласно кивнул. То, что наши пилоты будут действовать так же, умолчал, ибо для наших летчиков имеется разница, и существенная. Если немцы уничтожают подготовленного вражеского пилота, то наши врагов, напавших на страну. И что делают пилоты люфтваффе, когда видят колонны беженцев, Сергей уже знал. Сам не видел, но правнук поведал, причем в красках. Рука нервно дернулась – строчка сползла…
– Поймать эту суку, повесить и расстрелять! – не унимался лейтенант, очевидно, имея в виду сбитого немца.
– А потом сжечь? – покосился на Головатого Сергей. – Остынь, мешаешь…
Тихо подошел Ким, следом за ним Зарубин с Березиным. Расположились рядом. Подразделение, так сказать, за исключением двоих, в полном сборе, горько подумалось капитану. Батальон, етить!
– Что там Крамаренко?
– Отошел майор, – ответил Ким и тут же добавил: – То есть успокоился. С ним товарищ комиссар долго говорил. Да и я потом немного. Про сестру… – Сержант тяжело вздохнул и задумался. Больше ничего уточнять Сергей не стал. Тут уже каждый хлебнул горя, а сколько еще будет…
Внезапно в какофонию звуков вплелось рычание работающего двигателя. Причем капитану показалось, что это рычание отличается от привычной работы двигателей, но смутно знакомое, сопровождавшееся гусеничным лязгом. Но это не тягач и не танк. Что-то другое. Но что? Головатый тоже насторожился, прислушиваясь. Закрутили головами бойцы. И вдруг лейтенант вскинулся.
– «Ганомаг»!
– Точно! – Жуков тоже вскочил, выхватывая пистолет.
Ким, Зарубин, Березин уже перехватили оружие по-боевому и теперь настороженно озирались. Как не забыть этот звук немецкого бронетранспортера, когда бойцы разведбата сталкивались с мобильной разведкой немцев черт знает сколько раз. Мысль сразу выхватила вопрос – почему всполошились только они? Другие красноармейцы, что находились поблизости, лишь заинтересованно поглядывают. Никакой суеты, ни криков «к бою». Рычание стало громче, и из-за деревьев показался именно Sd.Kfz.251. На бортах кресты. У пулемета со щитком боец в камуфляже. Однако рядом с ним торчат пара красноармейцев.
– Наши вроде… – прищурился Головатый. – Да, это наши бойцы.
Жуков тоже узнал сержанта Кравцова и красноармейца Федорова. Именно они находились рядом с пулеметчиком. Значит, в бронике наши, а какие наши, сейчас выяснится. Не зря сержант, что командовал охранением с юго-восточной стороны, сопровождает бронетранспортер. «Ганомаг» остановился у штабной палатки. И с него бодро выпрыгнул человек в масккомбинезоне «Амеба».
– Это что за хрен с горы? – спросил Головатый.
Громко спросил, так как неизвестный оглянулся, поморщился, но как раз из палатки вышел Скоробогатов. Неизвестный шагнул к нему, козырнул и представился:
– Капитан госбезопасности Лукин.
– Полковник Скоробогатов, – представился комдив. – Документы имеются?
– Имеются, – кивнул капитан. – Пройдемте в палатку, товарищ полковник. Документы и полномочия я предъявлю там.
Они направились в палатку. Из «ганомага» вышел боец, что за пулеметом стоял. Закурил. Федоров остался в кузове, а Кравцов, спрыгнув, отошел чуть в сторону, зыркнув при этом в сторону бойцов, что двинулись было стрельнуть курева у гостя. С куревом было туго. Но красноармейцы все поняли правильно…
То, что его подчиненные грамотно взяли под охрану, капитана порадовало. Потому что, пока не подтвердились личности неизвестных, доверия нет. Что бы там они про себя ни говорили.
– Ждите тут, – буркнул Жуков, направляясь в палатку, но на пути свернул к бронетранспортеру, знаком подозвал сержанта и спросил:
– Откуда пришли?
– На юго-восточное охранение выскочили, – сообщил Кравцов. – Сказали – столкнулась с немецким дозором. Приняли бой, захватили броник и на нем от погони ушли…
Ясно, что у этой группы имеется конкретное задание, которое встречным озвучивать не будут. Но цель важная, иначе зачем направлять группу бойцов из госбезопасности? Жуков кивнул и вошел в палатку. Скоробогатов, Колышкин и Воеводин стояли у стола и слушали Лукина, который им что-то рассказывал, показывая на карте. Значит, документы проверены и в порядке – о признаках немецких подделок Жуков командирам говорил. Капитан при появлении Сергея умолк, на миг глянув на вошедшего, затем вопросительно посмотрел на Скоробогатова.
– Это командир разведбатальона капитан Жуков. При нем можно.
Лукин кивнул и продолжил. Из его рассказа стало ясно – выполняя приказ, они двигались вдоль железнодорожной ветки и наткнулись на немцев. В ходе боя удалось захватить бронетранспортер и отойти на север. Оторвались от преследования чудом. Но в бою потеряли четверых. Теперь для выполнения приказа сил группы недостаточно.
– Просишь людей, капитан? А их нет у меня, понимаешь? – зло сказал Скоробогатов. – Дивизия в полтора батальона. Командиров кот наплакал. У капитана вон только пять человек из списочного осталось. Кого я тебе дам? У меня каждый боец на счету!
– У меня приказ особой важности, – веско сказал Лукин. – Нужны полномочия? Обождите минутку…
Капитан быстро скинул верхнюю часть «амебы» и выпростал полу гимнастерки. Вынул нож и принялся распарывать шов. Скоробогатов, Колышкин и Воеводин с интересом наблюдали. Странно, что гимнастерка имеет двойную ткань, и не жарко капитану в ней? Наконец пола распорота, и в руках капитана появился кусок белой ткани.
– Вот мои полномочия, – сказал Лукин, протягивая ее Скоробогатову.
Комдив развернул ткань и пригляделся. Брови его поползли вверх.
– Сам Меркулов подписал?
– Так точно, – подтвердил Лукин.
– Что ж… – задумался комдив. – Раз так, придется выделить.
– Мне нужны люди капитана Жукова, – требовательно сказал Лукин.
Скоробогатов побагровел, но ничего не сказал. Жуков решил вмешаться:
– Готов к выполнению приказа. Докладную записку составил, товарищ полковник. Считаю необходимым передать карту и докладную товарищу капитану госбезопасности. Так вернее будет.
После недолгих препираний полковник уступил капитану. Ему не хотелось лишаться разведчиков, но документ с подписью комиссара госбезопасности перевешивал все доводы комдива. Лукину надо было минимум четверо, а лучше шестеро бойцов в группу. Больше не требуется. Жуков мысленно отобрал Кравцова, Федорова, Березина, Зарубина и Кима. Головатого оставлял – ранен. Внезапно с ними попросился Крамаренко. Он явился в штабную палатку в момент «торгов» комдива с капитаном. Быстро вникнув в суть споров, попросился в группу. Командиры переглянулись, но решение было за Лукиным. Переговорив с комдивом, капитан принял решение майора взять, а что там с ним было – не важно. Раз майор сказал – перегорело, значит, так и есть.
Когда определился состав группы, Лукин довел собственно саму задачу. Необходимо найти товарный состав. Точнее найти вагон, что был добавлен в товарняк специально. То, что находится в нем, не должно попасть в руки врага. Товарняк вышел из Белостока три дня назад, но к месту назначения не прибыл. Точно известно, что состав миновал Волковыск и пропал. Выяснить, где он находится и какие разъезды и станции состав миновал, не вышло – связь по железной дороге была нарушена. Группа капитана Лукина имела иное задание, но по выходе была перехвачена посыльным с приказом связаться с Москвой. По связи капитан и получил задачу найти пропавший состав, обеспечить его прохождение по лидеру, при невозможности вагон уничтожить. Для привлечения подразделений Красной Армии использовать полномочия, полученные ранее.
– Вопросы?
Вопросы, конечно, имелись. Лукин ответил на каждый. Вагон товарный, обычный, закрытого типа. Да, опечатанный вагон сопровождали, но вследствие неудобства охраны вооруженного сотрудника НКВД ввели в бригаду машинистов. И нет, вагон специально к уничтожению не готовили. Вагон прицеплен четвертым от тендера…
Шум у палатки привлек наше внимание. Оказалось, вернулась поисковая группа. Привезли двух наших летчиков и немца. Немец, правда, в виде трупа. Отстреливался, сволочь. Одного нашего летчика сразу утащили в санбат, ибо был ранен, второй пилот хоть и хромал, но от помощи отказался. В штабной палатке он представился:
– Старший лейтенант Терещенко. Второй истребительный.
Далее старший лейтенант рассказал, что вылетали на перехват бомбардировщиков, но их прикрывали истребители. «Мессеров» было много…
– Скажите, старший лейтенант, – перебил Лукин Терещенко, – а вы не вдоль железной дороги летели?
– Да, товарищ капитан госбезопасности. Железка хороший ориентир, летели по ней, – ответил летчик. – В районе станции на север ушли.
– А вы не помните, стояли составы на перегоне или на разъезде?
– Меж станциями составов не было, – уверенно ответил Терещенко. – А на разъезде два состава стояло.
– Это точно? Подумайте, очень важно.
– Обижаете, товарищ капитан. Для летчика наблюдательность одно из важных качеств! Я еще заметил, что оба паровоза и пути со стрелками повреждены. Видно, авианалет был. Но сами составы целы. Еще заметил, что в составах цистерн много. Сколько топлива впустую пропадает, когда на аэродромах нехватка.
Командиры переглянулись. Если нужный вагон в тех товарных составах, то задача несколько упрощается…

Ветки хлестнули по бортам и затрещали, ломаясь – «ганомаг» протискивался меж двух сосен. Это не дорога, а больше тропа. Правда, имелась колея. Чуть видимая, узкая, тележная, но пока по этой лесной тропе-дороге ехать удавалось.
Сосновый лес почти без подлеска. Видимость хорошая. Бойцы из кузова торчат намеренно, лишь при проезде меж стволов и через кусты прячась за броню. Пулеметчик тоже бдит. Не немцев опасаемся, а своих. И бойцы вдоль бортов принадлежность к Красной Армии обозначают, если вдруг попадется группа окруженцев. Черт его знает – сколько красноармейцев сейчас бродит в лесах, выходя из окружения. Злые, голодные, а тут техника вражеская, с крестами на бортах. Пальнут, не разбирая. Как выразился правнук, когда советовал поступить так – по закону подлости ведь попадут, и не дай бог как со случаем недавней бомбардировки. Ведь сорвут задание.
Жуков переключился на вторую передачу и прибавил газу. Прямой участок дороги короток, особо не разгонишься. Впереди опять меж стволов придется маневрировать. Если попадется ствол поваленный, то на этот случай имелись пила-двуручка и пара топоров – мешающий проезду ствол спилить…
Руль у «ганомага» тугой. Прямо ехать еще ничего, а как дорога начинает петлять, нарулишься. Жуков уже километров десять ведет броник. Руки с непривычки отяжелели, пора у Лукина смену просить. Он сидит рядом, тетрадь изучает, иногда поглядывая на немецкую карту. Хмурится, но молчит. Непрост этот гэбэшный капитан. Сложившуюся обстановку изучает вдумчиво, сравнивая прочитанное, то, что сам знал и что летчик рассказал. Явно не боевик, но стрелковая подготовка на высоте. Аналитик, из следователей. Это мнение сложилось из двух – самого Сергея и правнука, после наблюдений за Лукиным. Это и манера держаться, говорить, моторика… и еще навык вождения. Но не как показатель. Просто оказалось, что в собранной группе водить умеют только двое – Жуков и Лукин. Ибо свой водитель из группы погиб. Правда, Жуков не стал уточнять, что водитель он не ахти, но правнук уверил, что поможет, так как он водит все, что двигается.
«То есть все-все-все?» – уточнил Сергей.
«Все, кроме самолетов и вертолетов», – ответил правнук.
«И танк?»
«Современный мне без проблем. Но с профи даже рядом не стоял. С нынешними – разберусь, но времени больше потрачу».
«Серьезно вас там учат!» – подумал Жуков.
«А то!»
Еще в расположении Лукину под роспись вручили трофейный немецкий планшет с картой и пояснительной запиской. Капитан госбезопасности с минуту изучал карту, потом, бегло просмотрев записи, пристально посмотрел на Жукова. Сергей почувствовал себя неуютно.
«Оттиск ОГВ у себя на лбу не ощущаешь?» – сострил правнук.
Какие бы мысли ни шевелились в голове Лукина, но ничего менять не стал. Наверно, решил, пусть этот комбат будет рядом. Только уточнил – может ли капитан водить бронетранспортер? Именно это и стало решающим…
К выезду приготовились быстро. Вопрос встал в заправке. Промер бака показал – чуть менее половины, а это литров шестьдесят-семьдесят, на восемьдесят километров должно хватить. Но это по хорошей дороге. Сколько придется плутать по буеракам – неизвестно. В дивизии горючим помочь, естественно, не смогли, самим было мало. Предложили только канистру авиационного, но было сомнительно – прожует немецкий мотор этот бензин или нет. Канистру, естественно, взяли.
Впереди показалась развилка. Судя по солнцу, правый съезд имел южное направление, а левый по дуге уходил на восток. Что в правом направлении, что в левом далее виднелись просветы. Лес заканчивался, начинались поля. И виднелись крыши домов.
– Останови-ка, – сказал Лукин, поднимаясь.
Жуков остановил «ганомаг» и выключил скорость. Обернулся и мотнул головой. Бойцы поняли без слов. Зарубин и Березин выскользнули из кузова и выдвинулись по дорогам вперед. Ким занял позицию в тылу. Тем временем капитан развернул свою карту. Хмыкнул. Сунул планшет Жукову.
– Что думаешь?
Сергей посмотрел – этой развилки, как и самой дороги, на карте не было. Как не были обозначены те селения, что виднелись впереди.
– Чудесное вредительство, – ответил Сергей. – Дрянь, а не карты. А на трофейной?
Лукин поджал губы. Ага, развел тут секретность…
– Хорошо, – сказал капитан госбезопасности и достал немецкую карту.
На трофейной все обозначения селений имелись. Надписи на немецком, конечно, но привязаться к нахождению не проблема. Через плечо заглянул Крамаренко.
– Думаю, нам налево, – сказал он.
– Да, налево, – согласился Жуков.
– Почему? – спросил Лукин.
– Мы больше на запад сместились, – ответил Жуков. – Вот тут ехали…
– А нам восточнее надо, – добавил майор. – Вам несподручно было, а я на компас смотрел и азимуты брал. Мы тут. – И Крамаренко ткнул в карту.
– Ага… – сказал Лукин, присмотревшись, – выходит, что правая дорога на Волковыск ведет, и там Задворье виднеется. А если налево, то впереди Ляховичи. Но в Ляховичах через речку моста нет. Может, и есть, но сомневаюсь, что на бронетранспортере проедем. Нужно еще правее брать, и через Самаровичи ехать, а там через Конно до Зельвы восемь километров.
– И вопрос в том, есть ли тут немцы? – сказал Крамаренко.
– Еще вчера через Зельву части четвертой армии проходили… – задумчиво сказал Лукин. – Почему летчик про мост ничего не сказал? А немцы ударили… – и вопросительно взглянул на Жукова.
– Насколько я понял, Гудериан чуть южнее прошел. Вот, – и Сергей показал на карте, – через Ружаны на Слоним. Часть дивизий после окружения десятой армии под Белостоком ударили на Волковыск. Тут рядом почти. Так что шоссе и железку через Зельву немцы вниманием не обойдут.
– Считаешь, на этом берегу Зельвянки наших не осталось?
– Не знаю, товарищ капитан госбезопасности. Надеюсь, в Зельве наши. Но буду исходить из худшего.
– Хорошо, – кивнул Лукин, – выдвигаемся к Зельве, а там по обстоятельствам. И еще, обращаться ко мне – товарищ капитан. И все! Ясно? Товарищ Жуков, заводите, нет, стоп, давайте сменю…
Лукин сел за руль, а Жуков высунулся и негромко свистнул. Бойцы охранения заскочили в кузов.
– Разговорным немецким кто владеет? – спросил Лукин.
Жуков отрицательно помотал головой. Его бойцы тоже.
– Ясно, Якимов! Возьми каску немецкую и плащ под сиденьем. Если что, будешь немца изображать.
И капитан включил передачу…
К Зельве группа подошла к вечеру. Пешком. Бронетранспортер оставили в паре километров в небольшой рощице, тщательно замаскировав. Причины просты – лес практически закончился и в районе городка слышались выстрелы и что-то горело. Дым поднимался высоко.
Жукову было тяжело осознавать то, что он узнал от правнука. Не верилось, но он не возражал. Не будет гость зря наговаривать. Мимику капитана заметил Лукин. На вопрос, в чем дело, ответил – нехорошее предчувствие.
И вот группа на месте. С небольшого холмика, поросшего молодым березняком, они рассматривают маленький городок. Даже не городок, а большое село с церквами и железнодорожной станцией. Она имела четыре линии путей, большие угольные склады и гидроколонки для заправки паровозов водой. От станции отходила на восток ветка к какому-то зданию, стоящему прямо на реке, очевидно мельнице. Но особо рассмотреть, что там, не удалось – вдоль ветки кустов наросло. В городке ничего не дымило. Дымные столбы стояли левее, как раз в стороне обоих мостов – автомобильного и железнодорожного. Зато постреливали именно в городе. Немцы. Были бы в Зельве наши, то был бы полноценный бой…
На станции стоят два товарных состава. От локомотивов остались груды железа. Очевидно, попали под авиаудар. Немецкий летчик положил свои бомбы ювелирно – по паровозам, зацепив кроме них весь пучок стрелочных переводов. Взрывы бомб и котлов разметали котельное железо в хлам. Досталось тендерам и первым вагонам. Последующие стояли почти целые, посеченные осколками.
Лукин и Крамаренко в бинокли осмотрели окрестности и переключились на станцию. Свою оптику Жуков потерял, когда дивизия выходила из боя, теперь Сергей сожалел – пригодилась бы. В принципе, до станции чуть менее двухсот метров, но рассмотреть номер вагона просто не реально.
– Так, вот наш вагон, – сказал Лукин.
– Какой?
– Ближний состав, крытый перед цистерной.
Командиры какое-то время разглядывают вагон, потом переключаются на цистерну.
– Она с бензином, – пробормотал Крамаренко и подал бинокль Жукову. – Посмотри.
– С бензином, – подтвердил Сергей, приглядываясь. – Похоже, полная. Вон как парит над крышкой. Цистерну специально прицепили за спецвагоном?
– Не в курсе, – ответил Лукин. – Мне только описание с номером вагона дали.
И капитан госбезопасности задумался. Крамаренко с Жуковым переглянулись, сразу поняв. Невелика задача – в городке точно немцы. Пока у них интерес с южной стороны и в районе мостов, но скоро они доберутся до станции, и выполнить задачу будет проблемно. Между ними и станцией выкошенный луг – незаметно приблизиться не выйдет. Единственный выход – сместиться к той железнодорожной ветке, что ведет к мельнице, и пройти к составам, прикрываясь насыпью.
– Якимов, – обернулся Лукин к своему бойцу, – пулемет тут установи. Лучше места не найти.
Сказал и невольно покосился на Жукова с Крамаренко. Оба кивнули, подтвердив правильность выбора позиции.
– Еще пару направо, метров на сто, фланг прикрыть, – сказал майор.
– И на ветке оставим пару бойцов, когда к составам крюк дадим, – добавил Жуков.
Кравцов и Федоров отправились прикрывать справа, Ким оставался вторым номером с Якимовым. Зарубин и Березин двинулись вслед командирам. Приблизились к насыпи, миновали канаву с водой и поднялись к полотну. Выглянули…
Волковыск – Зельва – Слоним. Дорога жизни. Дорога смерти. Полки, дивизии, корпуса армий двигались по шоссе, растянувшись на десятки километров. Грузовики и танки, санитарные фургоны и телеги, кавалерия и стада, тягачи и толпы беженцев. Сотни тысяч людей стремились уйти от надвигающегося врага. И этот великий исход уперся в небольшую речушку с болотистыми берегами.

Зельва. Маленький древний городок стал свидетелем великой трагедии. Свидетелем беды. Кровавых боев и бесконечного горя.
Маленькая речка Зельвянка для техники и сотен тысяч людей превратилась в большое препятствие, так как автомобильный мост был подорван диверсантами. Целым остался только железнодорожный. Его немцы не бомбили, имея на него виды, хотя авианалетов было не счесть. Пилотам люфтваффе не надо было прицеливаться – стреляй и сбрасывай бомбы, всегда попадешь. Налет-налет-налет. И люди под бомбами шли на другой берег. По мосту. Вброд…
Этот рубеж – символ смерти и мужества. Что ждало людей на восточном берегу Зельвянки?
Немецкое командование решило во что бы то ни стало уничтожить выходящие из котла части Красной Армии. У Зельвянки Федор фон Бок сосредоточил внушительные силы вермахта.
И грянула битва. Первым на прорыв пошел сводный отряд под командованием комбрига Бельченко. Следом атаковал немецкую линию обороны сводный батальон полковника Смолякова. Вместе с батальоном из котла пытались выйти и остатки штаба 10-й армии, в том числе генерал-лейтенант Дмитрий Михайлович Карбышев. Утром 27 июня полковник Молев предпринял последнюю атаку. Вперед пошли остатки стрелковых батальонов, артиллерии, танки, что смогли форсировать Зельвянку, часть кавалерийского полка и даже бронепоезд…
Красноармейцы дрались не на жизнь, а на смерть. Местные жители потом долго хоронили павших. Так много их было…

Мрачный пейзаж с застрявшей в реке техникой. Десяток танков в Зельвянке меж мостами, вокруг мельницы из воды торчат башни с распахнутыми люками – два БТ-7. На этом и том берегу остовы БТшек, сгоревших и без башен. Два полупонтона колыхаются на течении, а третий лежит на том берегу. На плотине брошенная полуторка с каким-то грузом в кузове. Еще одна уткнулась в БТ без башни. Трактор с мертвым мехводом, все еще державшимся за рычаги. Почти рядом с путями сгоревший остов Т-26 с конической башней и телами угольного цвета вокруг.
Тела… тела… тела…
Везде. На берегу, меж путями, на мосту, в воде. Распластанные. Целые и частями. И кровь…
Почти на путях в нескольких метрах от внушительной воронки лежит бесформенный кровавый шмат. На миг подкатила тошнота. Краем глаза Жуков заметил, как Лукин стал бледно-зеленым, но свое внимание Сергей переключил на фигуры в форме мышиного цвета, которые цепями двигались со стороны шоссе. Немцы деловито обходили брошенную технику, останавливались около тел и стреляли в трупы. Зло так стреляли.
В душе будто вулкан взорвался. Лава ярости чуть наружу не выплеснулась. Что-то ледяное и такое же яростное вдруг воспротивилось извержению. Руки дрожали от напряжения. Борьба сознаний длилась, казалось, целую вечность. На самом деле какой-то миг. И ярость капитана одолевала. Тогда в голове запульсировал отчаянный крик: «Мать твою, капитан, через коромысло, лох, йоп-та, ты чего творишь?» Наваждение чуть схлынуло. «Голову включи, дед, мля! – продолжал отповедь правнук. – Смотри вон, бойцы сейчас тоже огонь откроют!» Отхлынуло, и включился рассудок. Действительно, Зарубин и Березин уже вскинули автоматы, вот-вот стрелять начнут. Но ждут приказа, и если приказ не отдать, то откроют огонь сами. По перекошенным лицам видно.
– Не стрелять, мать вашу! – зашипел Жуков, кося одним глазом на немцев. – Отставить! Отставить, я сказал!
Бойцы нехотя подчинились. Позади началась какая-то возня, и капитан развернулся к новой напасти. Оказалось, Крамаренко, приглушенно матерясь, пытается удержать Лукина. Автомат капитана в стороне, а он пытается достать пистолет из кобуры. Лицо Лукина перекошено, глаза бешено сверкают. Майор удерживает руку с трудом, но отобрать пистолет ему несподручно.
Сергей скользнул к ним и вывернул ТТ из кисти. Затем уже вдвоем прижали капитана к насыпи.
– Ты что творишь, мать твою! – зашипел Жуков. – Задание провалить решил?
В голове хмыкнул правнук: «Сам-то минуту назад…», но был мгновенно послан.
«А майор-то красава!»
Смысл этой мысли дошел не сразу – выходит, только Крамаренко смог свои эмоции сдержать? Даже стыдно стало.
Лукин попыток вырваться больше не предпринимал.
– Суки! Твари! Нелюди! – тяжело дыша, выдавил капитан.
И из его глаз потекли слезы. Жуков с Крамаренко переглянулись. Видеть зверства врага – это не просто видеть смерть. Тут порой и стальные нервы не помогут. Для Лукина, похоже, тот встречный бой был вообще первым, а тут…
Ужасами войны за неделю боев Жуков пропитался по самое не могу. Крови и разорванных тел повидал… Оторванную ногу оберст-лейтенанта без эмоций рассматривал, лишь сожалея о гибели врага как «языка». Но все же…
Майор вон тоже хватанул, до нервного срыва, чуть пулю себе в лоб не пустил. Черт его знает, где находится предел нервного напряжения. В какой момент ярость выплеснется и затмит разум? Ведь хотелось добраться до врага, вцепиться зубами и рвать, рвать, рвать…
Еще когда по лесу шел, правнук много чего рассказал, что сначала не верилось, а теперь…
– Ничего, – процедил Крамаренко, – все воздастся. Ничего не забудем.
– Ты-то сам как? – спросил Жуков.
– Как-как… – пожал плечами майор. – Выгорел. Но острое желание зубами их грызть имеется…
– Я тоже в порядке… – спокойно сказал Лукин. – Отпустите.
Капитан сел. Бледен, руки и ноги дрожат.
«От Лукина сейчас толку не будет. И его “амеба” не в струю…» Эту мысль правнука Сергей понял сразу. Хотя вновь странно выразился. Жуков взглянул на майора, тот понимающе кивнул. А чего тут понимать, ясно, что придется действовать самим.
Жуков выглянул. Немцы подтянулись ближе к домам и уже орудуют в городке. Иногда слышатся крики и стрельба. Действительно, времени в обрез. Станцию наверняка проверят, если не уже. Там топлива в цистернах хоть залейся, и всякого добра в вагонах и на складах. Ушибленные своим орднунгом применение всему найдут. Даже танки восстановят, чтобы на них воевать.
– Тол где? В мешке? Снимай, капитан. Без возражений! Фрицы ждать не будут.
– Фрицы?
– Фрицы, Гансы, Михели, чтоб им гореть, мля, какая разница.
– Ясно, – кивнул Лукин, явно собираясь идти к вагону. – Вперед!
– Нет, товарищ капитан госбезопасности, – покачал головой Жуков. – Мы все сами сделаем.
– Стрелять и рвать врага – наше дело, – добавил Крамаренко. – А твое – шпионов да предателей выявлять. Ты, капитан, лучше нас прикрой. И не сомневайся, приказ выполним.
Лукин было вскинулся, но сник, поняв, что оба правы. Скинул мешок и передал майору.
– Удачи, мужики. И не смейте погибнуть, особенно ты, – и Лукин толкнул кулаком Жукова.
– Это как выйдет, капитан…
Пробрались вдоль насыпи до развороченных стрелок. Скатились в воронку, прислушались. Где-то слышались голоса, их заглушали частые выстрелы, но говорили явно на немецком.
До нужного вагона пришлось ползти, ибо тут высота насыпи уменьшалась, а канава что шла вдоль, была мелковата. Если бы не выкосили подчистую всю траву, то подобраться было бы легче.
Жуков глянул назад. Бойцы с Лукиным уже оттянулись к кустам. Капитана еще можно было заметить, если приглядеться, то Березина с Зарубиным уже с трудом, и то зная, что они рядом с капитаном находятся. Кравцова и Федорова тоже только по невнятным кочкам найти можно, а пулеметчика и сержанта Кима кусты маскируют.
Это благодаря предложению Сергея, по совету правнука, на скорую руку изготовили лохматку из мешковины, распустив ее длинными лоскутами. Крамаренко, кстати, предложение с энтузиазмом поддержал, сказав, что видел такие в финскую. Теперь эта маскировка хорошо помогала. При передвижении мешковина цепляла мусор, высохшие травинки, листву, что только добавляло незаметности. А капитанская «амеба» тут выделялась бы, словно красный круг на японском флаге.
У нужного вагона замерли, прислушиваясь. Где-то совсем рядом говорили. То ли чуть дальше, то ли с той стороны составов.
Крамаренко знаками показал – смотри, и скользнул под вагон. Выглянул из-под колесной пары и сразу обратно. Вновь знаки – два немца, идут сюда. Затем майор зацепился за что-то вверху и повис под вагоном, а Жуков распластался без движения у насыпи.
– Noch eine zisterne! – сказали по-немецки. И Сергей удивился: он понимает! Как? Внезапно дошло – это помощь правнука.
– Смотри-ка, Клаус, – послышался из-за состава, и Жуков прислушался, – сколько всего тут большевики бросили. Вон вагон впереди. О, и пломба имеется! Может, ценное что?
– Хочешь поживиться? Придержи свои желания! Приказ помнишь? Сначала проверить цистерны… – Послышалась возня и стук по железу, второй немец полез на цистерну. – В тех бензин был, а в этой? Дитрих, затуши сигарету, или ты всеобщее аутодафе задумал?
– Яволь, герр обергефрайтер! – захрустел галечник, немец ногой растирал окурок. – Я понимаю твою заботу. А верно ли, что все механики доброму пиву предпочитают бензин?
– От пива я никогда не откажусь, – возразил поднимающийся танкист. – Это всего лишь забота о нашей прожорливой и очень привередливой «Дритте». Ей пенного предлагать бесполезно. Чистый октан, и только он!
Бумкнуло железо – это нижний немец попытался сорвать пломбу и открыть вагон, но не преуспел. Заворчал сердито. Ноги его приплясывали под вагоном, хрустя галечником. Второго пока не видно, но он вот-вот на цистерну поднимется. Мохнатка, конечно, хорошо маскирует, но вовсе не шапка-невидимка. Немец обязательно на окрестности полюбуется, а тут хрень какая-то на самом виду…
Жуков выбрал момент, когда немец у вагона шагнет ближе к сцепке, и одним прыжком метнулся к вагонам. Приземлился тихо на шпалы, ибо галечник мог своим хрустом выдать его движение. Прижался к колесу. Из-под вагона выглянул Крамаренко, движением головы показал вверх. Сергей кивнул и, прижимаясь к буксам, посмотрел через сцепку. Немец в черном комбезе стоял боком, задрав голову вверх. Загремело железо – второй танкист, видимо, возился с фиксаторами, чтобы поднять крышку. Успешно, судя по клацанью.
– Полная! – радостно сообщили сверху. – Большевики очень щедры, Дитрих, ты не находишь? Сколько топлива нам в подарок оставили, на всю кампфгруппу хватит!
В этот момент Жуков проскочил к колесной оси цистерны. Краем глаза заметил движение под соседним вагоном – майор бесшумно переместился к колесу.
Сверху начали спускаться, и капитан переметнулся ближе.
Панцершутце оглянулся на вагон, подумав, что надо бы отыскать лом или лопату на крайний случай, чтобы вскрыть дверь. Наверняка там много чего интересного найдется, не зря опломбирован. Клаус уже начал спускаться, смешно отклячивая задницу, и Дитрих уже собрался сострить по этому поводу, как заметил нечто, выглянувшее из-за колеса. Косматое чудовище, именем которого муттер при непослушании пугала его в детстве, холодно посмотрело ему в глаза.
– Доннерветтер, – успел выдохнуть он, как что-то залепило рот, в горле вспыхнула боль, забулькала кровь. Его кровь. Последнее, что панцершутце увидел, это как Клаус спрыгнул с лестницы, и к нему протянулась мохнатая лапа…
Жуков принял немца на приседании. Клинок вошел под подбородок и пронзил мозг. Немец конвульсивно дернулся и завалился на бок. Капитан придержал убитого за голову, затем выдернул нож и обтер его о комбинезон. Крамаренко уже оттащил убитого под вагон. Сергей тоже подхватил своего под мышки. Уложив тело вдоль рельса, развернулся и больно треснулся головой об вентиль. Тихо матерясь, потер ушиб, рассматривая сливную горловину. А что если открыть? Пусть бензин на пути льется. Как подорвем заряд, тут такое пекло будет! Вентиль был законтрен куском проволоки, но снять ее не проблема. Пара секунд возни – и проволока откинута. Вентиль заскрипел, туго проворачиваясь, и тонкая струйка бензина потекла на галечник…
Тем временем майор распутал ремни мешка и вытряхнул из него четыре толовых бруска, коробушку с детонаторами и бикфордовым шнуром.
– Лихо ты его на приседании подловил, – сказал Крамаренко, стягивая тол бичевой.
Сергей хмыкнул, но промолчал. Он заметил, с каким большим сожалением майор резал глотку танкисту. В смысле – сожалел, что всего одному «фрицу», а не всему вермахту.
Крамаренко забрал у Жукова детонатор с присоединенным шнуром и вставил в проделанное заранее отверстие в брусках. Связку он пристроил на полке колесной оси.
– Хватит, чтобы разнести в щепу весь вагон со всем содержимым.
– А я сливной кран открыл.
– Дельно, – кивнул майор, – хотя все равно цистерны детонировали бы. Спички-то есть?
Капитан с майором посмотрели друг на друга.
Жуков не курил, но спички имелись – в планшетке, а ее он Киму оставил. По взгляду майора понял – он тоже не курит. И ни зажигалки, ни спичек тоже нет.
«Ну, вы блин, даете! – восхитился правнук. – Просто супердиверсанты!»
– Танкисты! – воскликнули оба и кинулись каждый к своему.
Сергей обхлопал карманы убитого. Аусвайс, расческа, платок, колода карт, открытка с порнокартинкой. Капитан сплюнул от досады и отвращения. Лучше бы ты, Фриц, курил… так, а второй-то…
Крамаренко шикнул из-за колес, и Жуков переместился к нему. Майор продемонстрировал коробок и мятую пачку сигарет. Но все в крови. Сдвинул коробочку, с надеждой заглянул, досадливо ругнулся и отшвырнул спички. Майор и капитан вновь смотрят друг на друга.
Понятно, что времени нет за спичками бежать. Расстрелять цистерну издалека? Не факт, что загорится. А стрельбой внимание немцев привлечешь сразу. Бензин парит изрядно, достаточно искры, просто выстрелить рядом с цистерной. Тогда инициатор потенциальный смертник. Найти ведро и пролить дорожку? Где искать это ведро…
«Гранаты, дед», – подсказал правнук.
– Эфки есть?
– Только РГД, – покачал головой Крамаренко. – Гранатами? Что ж, как вариант…
«Черт, – выругался правнук, – с феньками проще бы было». Сергей припомнил, что когда еще в расположении экипировались, правнук посетовал, что выдали только РГД-33. Ф-1 не нашлось. Крамаренко только патронами пополнялся, гранаты не брал.
Особенность в том, что у Ф-1 инициация взрывателя происходит вследствие накола ударником, который удерживается предохранительной чекой с кольцом и скобой. А РГД-33, после взвода ударника, инерцией броска. Как эту инерцию обеспечить? Как изготовить достаточное замедление и наверняка обеспечить подрыв? Из сподручных средств ничего подходящего. И времени в обрез.
Тем временем Крамаренко выложил две гранаты, Жуков прибавил две своих. Четыре РГДшки.
– Пару тут на полку положим, – сказал Сергей, ставя гранату на боевой взвод, – пару от воронки метнем. Если тол не детонирует, то взрывом РГД сбросит и…
Что дальше «и», додумали сами. Тут взрывчатки заложили восемьсот граммов, плюс триста граммов в обеих гранатах, и топливо в цистернах, а их в обоих составах много. Достаточно детонировать одной, а там эффект домино… такой Армагеддон на станции начнется, что предполагать о выживании двух гранатометчиков неуместно…
На каждой РГД капитан сдвигал заглушку на боевой части и заглядывал в отверстие, проверяя – вставлен ли запал. Потом тянул внешнюю трубку рукоятки на себя и поворачивал, взводя ударник. С двух РГД-33 он снял осколочную рубашку и пристроил на рессоры, две гранаты поставил на предохранитель.
Послышался звук работающего двигателя с западной стороны, и звук усиливался. Осторожно высунулись и тихо матюгнулись – Sd.Kfz. 251 медленно ехал вдоль полотна. Пулеметчик за пулеметом, и в кузове имеются солдаты. Точно не сосчитать, но с дюжину будет. Со стороны мостов пока никого. Жуков скользнул взглядом по опушке, и только зная, куда смотреть, понял, что бойцы готовы открыть огонь. Эх, жаль, раций нет, сообщить бы…
Сергей передал знаками Федорову и Кравцову – огонь открывать только в крайнем случае. Приняли или нет, не проверить. Бойцы слились с пейзажем и не шевелятся. Капитан повернулся к тем кустам, в которых находился Лукин. Тут с привычными жестами похуже. Движение, имитирующее зажигание спички, и отрицательное движение головы – спичек нет, демонстрация РГД и имитация броска – подрывать будем гранатами. Ветка качнулась. Значит, эта пантомима понята.
– Порядок, отходим.
Выглянули в проход – чисто. Крамаренко двинулся первым, Жуков за ним.
– Halt! – крикнули позади.
В проход неожиданно высыпала дюжина немцев. Из-за рева движка подход такой толпы не услышали. Майор тут же прыгнул за сцепку, Сергей упал и ушел перекатом к рельсу. Автоматная очередь выбила рикошеты от гальки и колес. Пули бились о рельсы, с визгом уходя вдоль путей. Крик «Alarm!» потонул в трескотне выстрелов. Как-то внезапно разгорелся бой. С опушки ударили автоматные и пулеметные очереди. Немцы в проходе стреляли по опушке, не забывая про двух диверсантов. Отстреливался только Крамаренко. Кто-то давно что-то орал, но Жуков не слышал – в голове гудело. Что это, ударился? Почему тогда руками не двинуть? Майор дал короткую очередь и как-то странно посмотрел на Сергея.
«Де-е-ед! – прорвался голос правнука. – Де-е-ед!»
– Чт-то?.. – выдохнул Сергей, морщась. Почему-то голова тяжелая.
А правнук почти ревел. Мысли его рваные, нечленораздельные. Отвлекают, не дают сосредоточиться. Крамаренко не ответил – отвлекся еще на три выстрела.
– Ранило тебя, Сергей Петрович…
– Да? – и Жуков удивленно посмотрел на свои руки, которые он наконец-то почувствовал. В крови.
– В живот тебя ранило, – добавил майор, дал очередь и сплюнул зло. – Вот невезение! Уже две минуты перестрелка, а бензин не загорелся.
Пришла боль. Скрутила. Рот мгновенно высох. Хреново дело, подумалось.
«Дед, как же так!»
«Молчи! – потребовал Сергей. – Теперь молчи. Не мешай!»
– Слушай меня внимательно, Валерий Павлович! – морщась, выдавил Жуков. – Выход один – я остаюсь. Забирай одну гранату и отходи к воронке. Не возражай!
Крамаренко скрипнул зубами. Встряхнул головой и дал длинную очередь в проход.
– Если подрыва не будет, кинешь гранату, – продолжил наставлять Сергей. – А там как карта ляжет. Отходите к бронику, если дорогу перекроют, уходите к пойме и вдоль реки, немцы туда не сунутся. Уйдете легко. Лукину передашь – Феникс возродится. И извинись за меня. Всё, иди! Иди, мля!
– Бывай, Петрович… – выдавил из себя майор.
Крепко пожал руку и, дав короткую очередь напоследок, уполз вдоль путей. Перестрелка разгоралась. Бил с опушки пулемет. Пулемет «ганомага» замолчал. Но долго ли немцам силы подтянуть, их тут батальон минимум. И пока подрыва не будет, Лукин не отойдет.
Жуков повернулся на бок. Боль вспыхнула с особой силой. «Сейчас…» – натужно подумал правнук. И боль медленно отступила, но жажда наоборот обострилась. Фляжка имеется, но капитан подавил желание. Нащупал гранату. Снял ее с предохранителя. Повернул голову, посмотрел вдоль путей. Немцы подбирались все ближе и ближе. Меж составов ползли, постреливая. За вторым тоже виднелась группа. Они перебегали от сцепки до сцепки, укрываясь за колесами. Много же желающих захватить диверсантов и заработать железные кресты. Хрен вам, а не кресты. Не будет ни железных, ни березовых…
– Nicht schießen! – внезапно заорали немцы на разные голоса. – Nicht schießen!
Видать, учуяли резкий запах бензина. Пора, рядом уже. Взмах, удар о шпалу. В РГД-33 пальнул капсюль взрывателя.
Четыре секунды жизни…
«Дед, я горжусь тобой…»

«Командиру 167-й пехотной дивизии генерал-лейтенанту Г. Шенгерлю, от майора Хютнера, начальника штаба 331-го пехотного полка. 
Сообщаю, что сегодня на железнодорожной станции Зельва при прочесывании складов и товарных составов произошло столкновение с подразделением противника. По оценке обер-лейтенанта Липке, не менее батальона. В начале боя произошла серия взрывов. В результате этих взрывов было разрушено большое количество железнодорожных цистерн с топливом. Начался пожар. Противник после этого начал отход. Преследование противника было организовано сразу. 
Из-за быстрого распространения огня и угрозы взрывов борьба с пожаром на станции не представлялась возможной. По предварительной оценке, на станции находилось свыше двух десятков цистерн с топливом. Полностью оценить пока невозможно, пожар еще продолжается. 
Кроме того, группа лейтенанта Нойбауэра, преследующая русских, попала в засаду с применением минирования и понесла потери. Убиты унтер-офицер и семь нижних чинов. Ранено одиннадцать нижних чинов. Дальнейшее преследование прекращено из-за местных условий и недостаточностью сил. 
Потери противника составили – 18 человек. 
Наши общие потери: 
Техника – два бронетранспортера Sd.Kfz. 251 – сгорели и восстановлению не подлежат. 
Младший офицерский состав – один убит, трое ранено. 
Унтер-офицеры – один убит, трое ранено. 
Рядовой состав – 37 убито. Тринадцать ранено. 
Исходя из опросов очевидцев, хронологии столкновения с противником и засады с минированием, считаю, что на станции Зельва была совершена диверсия подразделением из состава НКВД, целью которого было уничтожение подвижного состава и моста через реку Zelvanka. В результате диверсии железнодорожный мост поврежден частично, ремонт – 24 часа. Железнодорожная станция не работоспособна полностью. Подвижной состав уничтожен. Все полотно и стрелочные переводы подлежат замене. 
Майор Хютнер, начальник штаба 331-й пехотного полка». 

Глава 18 

Чайник закипел, забурлил и, похоже, выключаться не собирался. Друзья отвлеклись от мониторов и недовольно посмотрели на изделие китайской промышленности. Купленный по дешевке в «Фикс-прайсе» электрочайник не проработал и недели. Чайник кипел, исторгаясь паром, кипяток выплескивался. Вася вздохнул, к неисправному девайсу он был ближе, но больно удобно сиделось. Пришлось подняться и выключить. Заодно и напиток приготовить, зря, что ли, включал?
– Горячего, Паш? – спросил он друга, вновь уткнувшегося в монитор.
– Угу…
– Чай, кофе?
– Чаю. Без сахара, – не отрываясь от чтения, сказал Свешников. – Не крепкого… спасибо.
Вася хмыкнул, бросая пакетик чая «Richard» в кружку. Крепость пакетированного чая? В свою кружку Маргелов сыпанул растворимого кофе, добавил пару ложек сахара и разлил кипяток по кружкам. Одну отдал другу, сам вновь удобно угнездился в кресле, взял кружку и отхлебнул. В желудке заурчало. Надо бы поесть нормальной еды, подумалось ему. За окном темно, поздно уже, на часах без пятнадцати одиннадцать. Сухомятка достала, хотелось нормальной еды – борща или щей, жаркого с гарниром, как мама готовит… но отлучаться, пока кто-то на «выходе» – боязно. Но домашнего хочется. Хотя домой не тянет. Там…
В конце концов, можно с доставкой заказать – пиццу или шаурмы. Главное чтобы горячего поесть, но только всем троим… после выключения аппарата.
Во временной теории Свешникова Вася пока не совсем разобрался. И примеры из прочитанных книг о попаданцах разобраться в теории не помогают, ибо подобная ситуация в них не встречалась. Да и не описывали авторы причины попадания своих героев – провалился в прошлое герой и ладно. Тут больше сюжет «Назад в будущее» подходит. Очень похоже, с той разницей, что герои фильма возвращаются в свое настоящее, измененное их действием в прошлом. А тут изменение происходил после отключения аппарата. И эти изменения… как бы мягче сказать… не очень приятны. От слова «совсем». Даже мысль у всех появилась – попробовать изменить их же намерения, но Свешников пояснил, что возникнет парадокс, и он закончился бы исчезновением куска реальности, прожитой друзьями с первой передачи по сей момент. Но ничего не выйдет, ибо прыжок в прошлое раньше нужной даты блокируется. Так что придется продолжать выходы, в надежде на «счастливый конец», как выразился Паша. И чем больше друзья совершают прыжков, контактируя с аборигенами и передавая важную информацию, тем больше изменений ждет на финише.
«Мы создаем временные петли, – пояснял Свешников. – Петля начинается не с момента включения аппарата, а с первым “выходом”. Но не заканчивается после возвращения, а начинает новый виток со вторым “выходом”. И так наматывает спираль петель, пока выходы не прекращаются. И разрываются только при отключении аппарата. Что интересно, пока аппарат в работе, а мы находимся во временной петле, можем спокойно контактировать с любым человеком, который помнит все, что и мы, но до выключения аппарата. Как его выключаем, то вдруг обнаруживаем, что история-то изменилась, и для всех это естественно, но не для нас, помнящих изначальную. Почему так? Возможно, работа с машиной обеспечивает сохранение памяти всем троим или просто нахождение рядом с ней, пока не ясно. Но отлучаться надолго нежелательно. Вдруг машина выключится, память отсутствующего изменится, да так, что, не дай бог, друзей своих не узнаешь».
Маргелов представил ситуацию и невольно передернулся. Да, компьютер и аппарат подключены через бесперебойники, но кто знает, что может произойти? Разорвутся пресловутые петли и ага…
Вася вздохнул – теория теорией, но как будет в практике, проверять как-то боязно. Это отключение после «выходов», как лотерея – никогда не догадаешься, какой сюрприз преподнесет эффект бабочки.
Что говорить, последний «сюрприз» шокировал всех. Бабочкин эффект отразился почему-то на их отцах. Его отец алкаш и тряпка. Как-то дико это видеть, если в памяти строгий и подтянутый живчик-пенсионер. Отец Сергея превратился в бессердечного дельца и мошенника. У Паши вообще погиб в автокатастрофе пять лет назад. Столкнулся с фурой. То ли уснул за рулем, то ли плохо стало. Причем изначально машины у них никогда не было, а Пашин отец вообще прав не имел…
Но эффект сработал в другом. День Победы теперь празднуется седьмого мая. Есть и другие изменения, но незначительные. Что именно и конкретно, пока не выяснили. Меньше ли народу погибло? Тоже ответить трудно, данные разнятся, и много споров вокруг них. Еще искать и искать. Но вот хронология последних дней войны была изучена подробно.
«1 мая 1945 года в 3:50 на командный пункт 8-й гвардейской армии был доставлен начальник генерального штаба вермахта генерал Кребс, уполномоченный вести переговоры о перемирии. Находящийся на командном пункте маршал Жуков сказал, что перемирие неприемлемо, только безоговорочная капитуляция. Немецкому командованию был поставлен ультиматум: если до 10 часов не будет дано согласие на безоговорочную капитуляцию, советскими войсками будет нанесен сокрушительный удар. Не получив ответа, советские войска в 10:40 открыли ураганный огонь по остаткам обороны в центре Берлина. После этого начался последний штурм центральной части города и Имперской канцелярии. Всю ночь, с 1 на 2 мая, продолжались бои. К 8 часам все помещения канцелярии были заняты советскими солдатами.
Ночью 2 мая в 1:50 по радио было принято следующее сообщение: „Прекращаем военные действия. Высылаем своих парламентеров на мост Бисмарк-штрассе”. Также по радио передали обращение к немецким войскам берлинского гарнизона о прекращении сопротивления. К 15 часам остатки берлинского гарнизона сдались в плен.
4 мая советское командование потребовало провести акт капитуляции в Карлсхорсте.
6 мая в 20:45 в здании военно-инженерного училища Карлсхорста был подписан акт о безоговорочной капитуляции, который вступал в силу 7 мая в 00:01.
От германской стороны акт подписали: от сухопутных сил генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель, от люфтваффе генерал-полковник Штумпф, от кригсмарине – адмирал фон Фридебург.
Безоговорочную капитуляцию приняли: маршал Жуков и заместитель главнокомандующего союзными экспедиционными силами маршал Теддер.
В качестве свидетелей свои подписи поставили генерал Спаатс от США, генерал Тассиньи от Франции и маршал Монтгомери от Великобритании».
После прочтения возник вопрос – а как капитуляция происходила изначально? Ясно, что даты сдвинулись, но хронологию помнили плохо, и друзья принялись перебирать распечатки. Нашли, сравнили, вновь переглянулись, состоялась только одна церемония подписания, и она явно прошла под диктовку советской стороны. Причем всем троим показалось, что наши действовали по заранее продуманному сценарию, а Сергей озвучил общую мысль: «Мне кажется, что маршал Жуков на командном пункте 8-й гвардейской армии находился неспроста. Считаю, командование знало о контактах союзников с верхушкой рейха и намерение капитуляции союзным войскам, поэтому сыграли на опережение».
Опережение в этой ситуации – знание намерений союзников. А это говорит о многом. Осознание своей причастности всем троим подняло настроение. Как сработают крайние выходы и какой сюрприз подкинет Бредбери со своей бабочкой?..
Маргелов выдохнул и взглянул на Свешникова. Тот внимательно просматривал какой-то текст.
– Что-то интересное читаешь?
– Немецкие документы, приказы, донесения, – перечислил Паша. – Сайт тут один нашел, много чего интересного. Есть письма немцев домой. Читаю вот…
– А я в архивах копался. Думал, что-нибудь о Русове и его экипаже найти, – сказал Маргелов. – А Витя Петров, Максим Куралов со всеми бойцами, что в бункерах сгорели… ведь даже могилы у мужиков нет.
– Мы уже начали записывать – в кого попали.
– Начали, да не продолжили. И я считаю вносить и тех, кто рядом был. И погиб. Я это к чему – мы тут с одним парнем в клубе познакомились. Юра, поисковик. Поисковики погибших на войне ищут.
– Я знаю, – кивнул Свешников.
– Предлагаю с ним созвониться. Списки с местами гибели передать, вдруг в поиске поможет? Ведь сколько неизвестных перезахоранивают.
– Правильно! – согласился Паша. – Сделаем список с местами гибели и передадим поисковикам.
– Я списком займусь, – решил Маргелов и вдруг замер. – Блин, а он нас-то вспомнит? Вдруг после отключения реальность так изменится, что Юра в спортклуб никогда не приходил или с нами не пересекался?
– Трудно позвонить и проверить? – пожал плечами Паша. – Делай список. Если не Юра, так других поисковиков найдем.
Какое-то время оба сидели тихо. Свешников хмыкнул и сказал:
– Хочешь, одно арийское письмецо прочитаю? Датировано 27 июня.
Вася заинтересовался. Встал, подошел к столу и склонился, вглядываясь в монитор.
– Так тут по-немецки!
– Естественно, по-немецки. На каком еще гансам домой письма писать?
Вася на мгновение завис.
– Э-э-э… так ты инглиш изучал, или я чего-то пропустил.
Паша посмотрел с укором.
– Военный, йоп, мозги включи! Неужели не заметил, что умеешь многое, что никогда не изучал и даже не знал?
Маргелов задумался. Чего он не знал до выходов в прошлое? Устройство винтовки Мосина? Возможно, но спорно – механизм не сложный для изучения. Может, штыковой бой? Нет, тоже не то… что-то связанное с тем танкистом, в которого он первый раз попал. Да! Именно! Вася понял, что он не только отлично знает устройство танка Т-26, но при необходимости может его отремонтировать. И, естественно, водить, пусть не профессионально.
Однако ни Русов, ни Резеда, ни Петров, ни Куралов не владели немецким настолько, чтобы бегло читать тексты, без словаря. Паше, значит, повезло.
Свешников кликнул по файлу. В открывшейся картинке пожелтевший лист с непонятными каракулями. Но Пашу это не смутило.
– Пишет обер-фельдфебель Беренмайер, – начал читать он. – Пишет домой, кому – неразборчиво, ага вот: «Русские атакуют и атакуют. Кажется, что всё, выдохлись, эта атака последняя, но они идут и идут. Приходится оставлять позиции и отходить. А потом атакуем мы и выбиваем иванов с позиций. Такое происходит порой по нескольку раз на дню. Мы уже не спорим и не ставим на то, что сегодня русские отойдут, потому что вновь они идут в бой, который затихает уже в темноте. Мы падаем от усталости в траншеях, но спать мешает многоголосый стон на нейтральной полосе. Это страшно. Потому что этот ужас с рассветом начнется заново, и никто не уверен, что не останется на нейтралке…» Дальше неразборчиво.
– От фрицевских писем толку мало, – сказал Вася.
– Да я так, настроение поднять. Тут приказы имеются. Полезно почитать, может пригодиться.
– А конкретно?
– Вот этот об отношении к советским военнопленным. Решение еврейского вопроса на оккупированных территориях. О противодействии большевизму и саботажу.
– Скинь мне, почитаю.
Маргелов читал долго. Потянулся, взглянул на часы – ага, пора делать массаж. Перед выходом друзья решили через каждые два часа массировать руки-ноги и спину, чтобы легче было «просыпаться». Через эту проблему прошли все не раз. Как лежанку удобней ни делай, от долгого лежания без движения мышцы все равно затекают. Ничего лучше массажа не придумали пока.
Вася уже начал разминать руки Жукова, как тот всхлипнул…

– Да, дела! – удивленно сказал Вася, когда Сергей закончил рассказ. – Ты как, Серег?
– Напиться охота.
– Так выпей. Вон, еще бутылка водки имеется.
Жуков сорвал крышку и глотнул водки. Но больше пить не стал.
– Теперь я знаю, где и как погиб прадед, – сказал он. – И очень им горжусь.
Друзья переглянулись.
– Может, закончим на сегодня? – спросил Свешников.
– Нет! – решительно ответил Сергей. – Действуем, как решили! Твоя очередь, Паша.
– Тогда я пошел, – сказал тот, укладываясь под аппарат. – Пусть мне тоже повезет попасть…

* * *

Броня крепка, и танки наши быстры…

Строчки из песни циклично крутились в голове, мешая сосредоточиться. Еще мешали саднящие многочисленные ранки и царапины. Болела голова. Уже не сосчитать – сколько раз контузило и сколько мелких осколков получено в результате попадания в броню вражеских снарядов. Нет, не снарядных осколков. При попадании от внутренней стороны брони отлетали мелкие кусочки стали. Они впивались в кожу, вызывая небольшие кровотечения. Но их было много.
Танковый шлем уже не налезает на огромную чалму из бинтов грязно-бурого цвета. Надо бы бинты поменять, да некогда. И терпимо пока…
Терпимо-то терпимо, но еще донимают странные мысли в голове. Как возникли с рассветом, так не удается их унять.

…и наши люди мужества полны…

Комиссар прислонился лбом к броне. Горячая. Лед бы к голове приложить, да где его сыщешь? Ночи светлые от пожаров. Дневная жара иссушивает, на броне хоть яичницу жарь. А ночью душно, и никуда не денешься. Поспать бы, забыться хоть на часик, но не время, и в голове разные мысли… как на дрожжах множатся.
За эти пять дней война неожиданно открыла множество вопросов, касающихся чести и мужества, растерянности и трусости, преступной халатности, откровенной враждебности и предательства.
Но, даже столкнувшись со всеми этим, уверенность в личном, моральном и воинском превосходстве над врагом советского народа только возросла.
Поменялось и видение ситуации. Практически исчезло залихватское шапкозакидательство первых дней войны. Уже допускали, что война продлится полгода, максимум год. Но в том, что боевые действия перенесутся на чужую территорию, нисколько не сомневался. Да, эта вой на закончится в Берлине, но не малой кровью. Немало ее пролилось, уже немало…
Как двадцать миллионов? Какие четыре года? Откуда эти пораженческие мысли? Что-то сидит внутри, темное, непонятное, и нудит-нудит-нудит. С трудом удается задвинуть это нечто в глубину…
Да, цена будет большая. Сколько жизней еще придется положить за нашу победу?..
Эти пять дней войны заставили посмотреть на нее с иной стороны. Тяжелой, страшной, шокирующей. Первое потрясение было такое сильное, что стоит закрыть глаза, и вспоминается первая увиденная кровь этой войны. Это была кровь женщин, кровь детей.
Молодая женщина с серым лицом и пустыми глазами, на руках мертвый ребенок, рядом балка, из-под которой ноги в сандалиях, белые чулочки до колен… 
Не бывает войн без жертв. Но не должна на них литься невинная кровь. Не должна…
«Эта война против всего народа. Война тотальная. Война на физическое и моральное уничтожение советских людей». Вновь эти мысли из глубины. Но этот некто прав. Невероятно, но прав. И имеется пример. Вчера допрашивали пленных. Пленные отвечали на вопросы охотно. Все твердят одно – русским все равно капут, германские войска непобедимы. Но больше удивил эсэсовец Вальтер Гердер – ротный командир дивизии СС «Викинг». Этот уверенный в себе немец убеждал всех сдаться в плен лично ему. Утверждал, что сопротивляться доблестной германской армии бесполезно и нецелесообразно. Что через месяц германские войска возьмут Москву…
Затем Гердер начал излагать преимущества нордической расы. Что все неполноценные народы будут истреблены. Лишь немногие останутся служить высшей расе. И только немцы будут решать их судьбу…
Тут командующий корпусом решил снять комбинезон – душно было, и немец узрел шевроны на рукавах и звезды на петлицах. Высокомерность и спесь с него испарились. Эсэсовец вытянулся в струнку и, задрав подбородок, начал отвечать на вопросы быстро и громко. Мгновенная метаморфоза только добавила неприязни. О боевых действиях эсэсовец знал мало. В конце он вновь принялся за свое: «Через месяц с Красной Армией будет покончено. Всех евреев, коммунистов и комиссаров расстреляют. Это будет, не сомневайтесь, господин генерал, сдавайтесь!»
Будет нация господ и нация рабов? От нахлынувшей неприязни и отвращения все буквально кипели, и эсэсовца решили отправить в штаб фронта от греха, ибо руки чесались пристрелить это дерьмо. Пусть в штабе изумятся такой наглостью и сами решают, что с таким делать.
«А надо было расстрелять. Враг непримиримый, жестокий. Эсэсовцы – звери…»
С трудом удается отодвинуть нечто вглубь. Хочется спать. Но не время. Надо бдить…

…и наши люди мужества полны…

Именно мужества. Мужества и воодушевления. За последних пару дней подана сотня заявлений в партию и полтысячи в комсомол. Это ли не показатель? Бойцы знают, что могут погибнуть, но мысли их не о смерти. В вере в жизнь и в вере в победу.
«В бой за Родину!», «Смерть фашизму!», «Даешь Берлин!», «Да здравствует коммунизм!», «Водрузим над землею красное знамя труда!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Эти надписи на машинах красноречиво говорят сами за себя. Никто не давал команды бойцам. Никогда на броне не писалось. Это только в фильмах. Инициатива шла от рядовых, но была поддержана политруками: «Разгромим Гитлера и пройдем по Унтер-ден-Линден парадом!»
Сколько до парада победы?..
Как же хочется спать! Комиссар прислонился щекой к разогретой броне. Прикорнуть бы хоть на часок. Но не время…
Лес горел, освещая окрестности. Было светло как днем. Небо светлое. Утро уже.
Громкие удары по броне неожиданно взбодрили. Экипаж с матом выбивал пальцы с разорванных траков и пытался снять разбитые катки. Комиссар поморщился, но окрикивать бойцов не стал. Вновь приступ. Порошков бы выпить, да нету. Впрочем, боль отступила. Даже в голове прояснилось.
Загрохотало где-то на юге и севере. Комиссар огляделся, но ничего подозрительного не заметил.
– Как там дела? – спросил он механиков.
– Гусеницы починили, – доложил мехвод. – Катки в хлам, заменить нечем. Ремлетучку надо вызывать.
Где летает эта ремлетучка? Комкор и бригадный комиссар переглянулись.
– Шмелев, связь появилась?
– Нет связи, тащ бригадный комиссар.
– Смирнов, – позвал Рябышев своего связиста, – дуй в Червоноармейск в штаб. Пусть ремонтников присылают.
Т-34 и КВ стоят почти рядом в открытом поле. Лакомая цель для вражеской авиации. И как назло в небе появились ряды самолетов. Эти летят высоко, на северо-восток. Им пока не интересны два танка. Надолго ли?
Рябышев тоже смотрит в небо.
– Дымовые шашки остались? – оборачивается он. – Последняя? Пусть под рукой будет. Если появятся «лаптежники» или «мессера», то зажигай, и на корпус. Увидят, что танки горят, может, не станут бомбить.
Станут – не станут, но приготовиться надо. Вчерашним вечером, на марше, почти в темноте, их неожиданно атаковали «мессера». Четыре истребителя устроили… сафари. Что за сафари? Охота? Странно…
«Мессера» атаковали азартно, заходили с тыла. Командирам танков деваться некуда, приходилось комкору и комиссару торчать в люках, наблюдая за атаками, и предупреждать мехводов о поворотах. Танки маневрировали, удачно уклоняясь от пулеметных трасс и падающих бомб. Но то ли в пятый, то ли в шестой заход, их не считали, не до этого было, «мессера» кинули по бомбе и улетели. Одна разорвалась далеко позади, вторая легла меж расходящимися машинами. Оба танка качнуло воздушной волной. И они встали. После осмотра стало ясно – осколками разбило катки и разорвало гусеницы. Своими силами не починить. Долго ли Смирнов будет рембат искать?
Есть время поспать, и вдруг вновь из глубины сознания попыталось прорваться что-то непонятное. Порыв подавить удалось с трудом. Что-то очень тяжкое сидит внутри. И выпустить боязно. И как бы не свихнулся от перенапряжения.
Танкисты тем временем сложили инструменты, расположились около танков и назначили дежурного. Рябышев забрался в башню. Комиссар тоже занял командирское место. Когда-то и представить не мог, что будет спать полусидя. Теперь готов заснуть и стоя.
– Ковалев, я вздремну, – сказал он связисту, устраиваясь поудобнее, – связь проверяй, как появится, буди сразу.
– Есть, товарищ бригадный комиссар!
– Не ори, люди отдыхают.
В ответ Ковалев улыбнулся щербатым ртом. Танковый шлем под голову. Спать…
Сознание плывет, его окутывает туман. Хорошо… нет видений детской крови… и вдруг…
Бом-м-м! Колокольный гул вибрирует в сознании.
Туман разрывается, и в разрыве комиссар видит эсэсовцев, расстреливающих толпы народа. В Бабьем Яру войсками СС уничтожено более ста тысяч мирных жителей…
Бом-м-м! Разрыв тумана – палачи из легиона СС «Мы хотим уничтожить как можно больше русских!» Выколотые глаза и вырезанные на коже звезды у советских военнопленных, отрезанные груди у женщин… десятки тысяч расстрелянных и сожженных мирных жителей… Майданек… Освенцим… Бухенвальд…
Бом-м-м! Туман становится темно-серым, грязным, черным. Это уже не туман. Это дым. В разрывах клубов какие-то столбы с массивными основаниями. Серые фигуры с значками «SS» сгоняют жителей деревни в огромный сарай. Обкладывают сарай соломой и поджигают. 149 стариков, женщин и детей сгорают в пламени…
Бом-м-м! Дымящиеся головешки и пепел шевелятся, из них медленно и тяжело поднимается полуобгоревшее тело. Покачивается и хрипит. Бредет по пеплу, роняя капли крови из ран. Склоняется над телами. Отвердевшими от черных корост пальцами проводит по лицам мертвецов. В горле не стон – клекот. От тела к телу. Из обгоревших глаз струится сукровица. Вот лицо, знакомое, родное. Осторожное касание обгоревшей головы и слышится тихий стон. Сын… сынок… живой. Лицо, руки и ноги обгорели. В животе кровоточащая рана. Отец осторожно поднимает сына на руки. Выпрямляется. Сын вздрагивает…
Отец смотрит на умершего сына, поднимает лицо к небу и хрипит проклятия убийцам…
– Товарищ бригадный комиссар! – и в ногу толкают. – Товарищ бригадный комиссар!
– А?! – вздрагивает комиссар.
Сонно моргает и видит встревоженного Ковалева.
– Что? Связь появилась?
– Нет, товарищ бригадный комиссар, вы стонали. Громко и сильно. А связи нет.
– А, ясно, – голова тяжелая, сонная, а по телу струится холодный пот.
– Ты поспи, Ковалев. Думаю, связи не будет. Скоро ремлетучка прибудет.
Уверенность в этом железная. Откуда? Из глубины сознания. Это нечто, что все пытается прорваться, пошло по другому пути. Воздействовало через сны и образы. Но пусть так и будет дальше.
Башенный люк не закрыт. Комиссар приподнимается и выглядывает. Уже рассвело, чуть посвежело, хотя воздух и сейчас наполнен запахом дыма и гари. Вдалеке черточки самолетов, но над ними небо чистое, хотя с запада тучки клубятся. Часовой прохаживается меж танков.
– Все тихо, товарищ бригадный комиссар, – докладывает Жилин, заряжающий из экипажа Рябышева.
Кивнув часовому, комиссар смотрит на горящий лес, и увиденное во сне начинает прокручиваться в памяти. Руки невольно сжимаются – теперь образ погибшего под бомбами ребенка затмила обгорелая фигура с мертвым сыном на руках…
«Хатынь», – шепчет он про себя. И ведь это правда. Без сомнений. Если бы не попался вчера этот эсэсовец Гердер, не поверил бы. Попалась бы эта тварь сейчас…
«Спать!» – мысль правильная. Да, надо поспать, и пусть снится нужное…
Комиссар сел на сиденье и закрыл глаза, ожидая новых потрясений. Но «нечто» будто вняло пожеланию и явило видение пылающего леса, домов и полей с горящим хлебом. И бой. Вчерашний бой.
«Внимание! Вперед!» – звучит в ТПУ, и десятки машин окутались выхлопными газами. По зеленому лугу чертятся широкие рубчатые борозды к плотным рядам разрывов, вырастающих впереди. Снаряды ложатся все ближе. Это заработали орудия ПТО. Снаряды рвутся между машинами. Есть попадания, но нет урона. Снаряды мелких калибров не пробивают броню «тридцатьчетверок» и КВ. И из леса один за другим начинают выкатываться танки врага. Около пятидесяти «троек» и «четверок» разворачиваются в боевые порядки и атакуют наш левый фланг, начиная беглый огонь с дальней дистанции. Вот расстояние сокращается до метров восьмисот. Противник, атакуя левый фланг, подставил борта под стволы правофланговых, скрытых высокой рожью. Немцы их не видели. Команда «Огонь!» тонет в грохоте выстрелов. Новый снаряд – выстрел. Выстрел. Выстрел…
Немецкие машины остановились. Мы бьем опять и опять. И вот уже горит одна машина, другая…
Гитлеровцы разворачиваются к правому флангу и подставляются левофланговым. И снаряды впиваются в меченные ненавистными крестами борта…
Картинка боя чуть отдаляется и бледнеет. На этом фоне проступают контуры карт, с расположением советских дивизий и танковых корпусов. Но выделяется лишь один район. Он меняет масштаб на более подробный. На этой карте двигаются стрелочки с направлением ударов. Красные и синие сталкиваются остриями. Рядом возникают буквы и цифры с номерами полков, дивизий, корпусов, с данными о технике и личном составе. Обозначения перемещаются… меняется обстановка, время и дата… И комиссар понимает трагический масштаб танкового сражения, в финале которого отряд из 1778 бойцов, все что осталось от десяти тысяч, вышли в расположение 5-й армии. И на карте проступают буквы: «Это будет».
Вдруг карта принимает первоначальный вид и возникает надпись: «Как должно случиться».
И вот начинается движение стрелок и обозначений. Оборона выстраивается, используя заболоченные берега рек и ручьев. Стрелковые дивизии сосредотачиваются в местах, удобных для обороны и быстрого выдвижения. Артиллерийские бригады и стрелковые дивизии сводятся в подвижные узлы обороны на направлениях движения танков противника. Мехкорпуса подтягиваются и сосредотачиваются, нацеливаясь в тыл группы армий «Центр»…
Громкие удары по корпусу вырывают комиссара из сна. Он мотает головой, с трудом поднимается и выбирается из башни. Немного отсидел правый бок и руку. На душе сожаление. Последний сон был интересен. Даже познавателен, запомнился ли? Первый-то сон на всю жизнь в память вдолбило. Теперь с эсэсовцами никаких церемоний не будет! А вот крайний…
Около танков стоит летучка, ремонтники выгружают катки и инструмент. Чуть поодаль пара «тридцатьчетверок» и машина с установкой ПВО. Танкисты настороже, расчет бдит. Добрался-таки связист до штаба корпуса и помощь привел.
Подходит Рябышев, на ходу расстегивая комбез. Следом семенит адъютант комкора, тащит два ведра с водой. На адъютанте форма как с иголочки, сапоги начищены, ремни «муха не сидела». Как умудряется поддерживать ее в идеале, непостижимо.
– Отдохнул, Кириллыч? – интересуется комкор, скидывая гимнастерку.
– Отдохнешь тут… – буркнул комиссар. Чертыхнулся – бинт на голове ослаб и частично съехал, держась только на присохшем нижнем слое. Снять бы эту чалму, да повязку нечем заменить, медпакетов не осталось.
– Давай освежимся, Николай Кириллович, да в путь, дел невпроворот, – Рябышев наклонился и кивнул адъютанту: – Лей!
Пока комкор умывался, кряхтя от наслаждения, комиссар скинул пропахшие дымом и потом комбез и гимнастерку.
Умывание прогнало сонную одурь. В голове прояснилось. Сейчас еще бы перехватить горяченького. Но связист привел рембригаду с охраной, а полевую кухню позабыл как-то…
Ремонтники вместе экипажами уже поставили новые катки и заменили траки. Натянули гусеницы довольно быстро. На взгляд комиссара, в мирное время так в норматив не укладывались.
Он хмыкнул и задумался. Отчетливо вспомнился сон с картами. Подробно. Настолько, что засвербело…
– Дмитрий Иванович, – сказал он Рябышеву, – мысль одна в голове все вертится.
– Дельная хоть? – осведомился комкор, застегивая гимнастерку. Адъютант стоял рядом и держал наготове комбез. Чистый, и где только раздобыл?
– А ты послушай и реши.
– Ну, давай, излагай, только кратко. Сейчас ребята все тут соберут, и мы выдвигаемся.
– Карта нужна, без нее никак.
Рябышев обернулся к адъютанту. Тот уже держал планшетку с картой поверх. Золотой человек!
Карту развернули на броне, прижав углы планшеткой и шлемами.
– Смотри, Иваныч, обстановка тебе известна. Кто, где и куда, тоже. Вспомни показания пленных и разведданные. Выходит, что мы на шаг, даже на два позади противника. Инициатива полностью за ними, но есть мысли, как все изменить. Вот – выстраиваем оборону по рекам Турья, Стоход, Стырь, Горынь, Случь. Берега болотистые, чем не естественная преграда? Весь смысл во множестве рубежей. Далее, артиллерийские бригады и стрелковые дивизии сосредотачиваются на направлениях движения танков противника. Мехкорпуса должны быть готовы для выхода в тыл группы армий «Центр». Главный удар наносится в тыл армиям фон Бока, нарушая все линии снабжения и тыловые коммуникации. Парировать немцам нечем, ударные группировки группы армий «Центр» далеко. Клюге и Гудериан остаются без подпитки горючим и боеприпасов, не говоря об эвакуации раненых. Более того, группа армий «Центр» оказывается в окружении, с одной стороны наши мехкорпуса, с другой войска Западного и Резервного фронтов.
Перед противником возникает вопрос наведения порядка в своем тылу и восстановления линий снабжения. Танковым группам Гота и Гудериана придется разворачиваться и пройти триста километров для зачистки своих тылов. А это трата горючего, не думаю, что у них значительные запасы. Представь – горючее закончилось и…
– Немцам придется бросить или взорвать часть танков еще до встречи с нами, – заканчивает мысль Рябышев.
– Именно! Стратегическая инициатива переходит к нам. Противник постоянно натыкается на подготовленные узлы обороны. И попусту тратит силы в позиционных боях, выдыхается, исчерпывает резервы, раз за разом проламывая подготовленную на своем пути оборону. И вот когда станет ясно, что немцы выложились полностью, надо обрушиться на них соединенной мощью всех мехкорпусов. И гнать без передышки, не давать где-то организовать оборону.
Комиссар замолк и взглянул на задумавшегося комкора.
– Ну как?
Рябышев потер подбородок. Затем хмыкнул, протянул руку и сдвинул часть бинта, закрыв правый глаз.
– Кутузов!
– Левый глаз должен быть, и Кутузов им видел, кстати. Ты лучше скажи, что думаешь?
– Хм… – комкор задумчиво посмотрел на своего комиссара. – Поехали, Николай Кириллович. Этот вопрос надо в штабе решать. По машинам!
Командирские танки возглавили колонну. Как всегда, как и должно быть. Командиры всегда впереди!
Колонна нацеливается на сосновый бор. Иного пути к штабу корпуса нет. Головным идет КВ Рябышева. Комкор торчит в башне и смотрит вперед, оценивая путь через пылающий лес. Понизу уже все выгорело. Теперь пожар резвится в сосновых кронах.
Огонь бывает красив. Можно долго смотреть на кадриль пламенных лепестков в костре, но тут от масштабности стихии берет жуть. Адская пляска. И путь именно через нее.
Комкор решительно взмахивает рукой и спускается в башню. Люк закрывается, и КВ въезжает в пылающий лес. «Тридцатьчетверки» устремляются следом за своим командиром. И в огонь, и в воду!
Люки закрыты плотно. Только механик не прикрыл, чтобы обзор иметь.
Пламя ревет в верхах. Крупные угольки не падая роятся меж стволов. Сыплется огненная труха. Ветки и сучья стучат в броню. В танке становится жарко. Как в домне, появляется мысль. Сдюжим ли?
– Три танкиста, три веселых друга… – это мех, ювелирно работая рычагами, выводит песенные куплеты.
Невольно начинаеи подпевать. Сдюжим!
– …экипаж машины боевой!..
Танки мчатся сквозь огненный тоннель к темному пятну впереди. Обычно наоборот стремятся к свету в тоннеле…
Колонна вырывается из пожара неожиданно. Пики обгоревших сосен остаются позади, танки выкатываются на небольшую поляну, у края которой стена камыша и полоска воды за ней. Головной КВ сворачивает к берегу и замирает у камышовых зарослей. Из башни появляется Рябышев. Комиссар тоже открывает люк и выскакивает на свежий воздух. Броня необычайно горяча. Если броневая сталь не закалилась, то люди точно стали крепче!
Колонна проскочила через пожар без потерь. Экипажи вываливаются из танков, тяжело дыша, и смотрят назад, не веря своим глазам, неужели живы?
– Думал, сварюсь, – делится впечатлением Рябышев. – У тебя все целы?
– Целы. Стальной горшочек тоже не подвел.
Комкор смеется незамысловатой шутке.
– Чугунком машину не назвал и то ладно, – говорит он и с наслаждением жмурится, вдыхая. – Да, танки у нас надежные…
Тут нет дыма – ветер на бор дует, и дышится необычайно легко. Даже голова от насыщенного воздуха закружилась. В небе чуть поодаль висит темная туча. Будет ли гроза? Хорошо бы…
Экипажи спускаются к реке и жадно глотают воду, только потом умываются.
– Так, десять минут на оправиться, и в путь! – командует Рябышев.

Глава 19 

В штабе дивизии оживленно. Присутствует комдив Васильев. Чист, подтянут, бодр. Будто на него не действует напряжение последних дней. Самое главное, он отлично понимает тактику современного боя.
– Копченым пахнет, – шутит комдив, приветствуя. – Вы откуда такие вкусные?
Напоминание о вкусе включает мысли о еде. Желудки как по команде бурчат у комкора и комиссара. Васильев соображает быстро, кликнув ординарца:
– По порции горячего. И остальных пусть накормят.
В меню дивизионной кухни имелся гороховый суп и кулеш. Принесли и то, и то. Поставили закопченный чайник и пару кружек.
Когда с едой покончили и уже с наслаждением прихлебывали чай, Рябышев спросил Васильева:
– Почему с тобой связаться не могли? Не слышали?
– Инициатива начштаба, – усмехнулся Васильев. – Пеленгации противником опасается. Осталось вместо гаубиц изготовить требушеты, чтобы кидать снаряды в противника без грохота, и переделать танки на педальную тягу и наступать в полной тишине. Тогда фашисты точно не догадаются о наших намерениях.
Стоявший рядом подполковник Курепин стал пунцовым.
– Иван Васильевич, зачем ерничать? Я докладывал о провокациях немцев в радиообмене.
– А организовать этому противодействие что помешало?
Васильева можно понять, но организовать подобное сложно. Это через штаб фронта надо организовывать. О случаях «фальшивых приказов» уже слышали не раз. Но лично бригадный комиссар пока не сталкивался. И как с этим бороться?
«Динамически меняющиеся пароли и глушение частот вермахта». Комиссар недоуменно моргнул. Мысль неожиданная. Самим забивать эфир противнику? Почему об этом никто не думал?
– Я вас, Дмитрий Иванович, и не ожидал, честно говоря, – сказал Васильев, – думал, в 12-ю танковую направитесь.
– Так вышло, – ответил Рябышев и вкратце поведал вечерние приключения. – Но это не важно.
– Важно другое, – кивнул Васильев. – Думаю, ты сам понимаешь, что происходит. Не критикуя командование, считаю – наступление организовано отвратительно. И вина за это на всех, в том числе на мне. И фактов отвратительной организации не счесть. Приказы будто впопыхах писаны. Связь отвратительная! Разведка толком не проведена! Ни рекогносцировки, ни артподготовки. Штаб молчит, будто там нет никого. Наступление на авось какое-то.
Комиссар и комкор переглянулись. Комдива потянуло на откровение…
– Авиация противника буквально по нашим головам ходит, – продолжал говорить Васильев. – Вы на своей голове уже прочувствовали вон! А наши истребители при этом где? В приданном авиаполку отвечают – все в воздухе! Где? ПВО расположено по-идиотски. Приказ штаба фронта! Целый дивизион в Бродах стоит без толку, когда он нужен в других местах. Прошу связаться с соседями и через армию или фронт договориться о взаимодействии – как в болоте вязну.
Васильев снимает фуражку, платком вытирает выступивший пот.
– Но Курепин прав – немцы начали радиоигру с доведением фальшивых приказов. Как с ними бороться? А наступление…
Васильев достал из-под целлулоидной крышки планшета карту, разгладил сгибы и показал положение полков.
– Вместо тринадцати-пятнадцати километров дивизия могла продвинуться на тридцать и потерять вдвое меньше людей и техники…
Все смотрят на карту. Комиссару мерещится надпись: «Это будет», ибо все точно, как в том сне. И похоже, у комдива предчувствие. Вот и ответ откровению – у внешне выглядевшего браво Васильева оказались расшатаны нервы. Немудрено…
– Вам мои взгляды кажутся пораженческими? – спрашивает Васильев.
– Ты, Иван Васильевич, успокойся, – говорит Рябышев, – Ты обстановку правильно описал. Чего тут пораженческого? Обычный бардак. Послушай, вон, что товарищ Попель надумал. Давай, Николай Кириллович, излагай.
Комиссар выудил из своей планшетки остро отточенный карандаш и склонился над картой.
Особо затрагивать расстановку сил бригадный комиссар не стал. Васильев и сам об этом почти все рассказал. Упомянул об узлах обороны и ее многослойности, отмечая места на карте, о непрерывной поддержке авиацией, про контроль мостов и надежного тылового обеспечения. Ну и о сосредоточении всех мехкорпусов для главного удара в тыл армий «Центр».
– Это стратегическая часть, – сказал комиссар.
– Хм, очень похоже на план, предложенный начальником штаба фронта М. А. Пуркаевым, – задумчиво произнес Васильев. – Кто бы мог подумать! Генерал-лейтенанта тогда обвинили в «паникерских настроениях». Что бы они сказали об этом сейчас?
Комкор и бригадный комиссар синхронно пожали плечами. Ясно, что свои ошибки никто признавать не будет, опять нашли бы стрелочника.
– С тактической частью сложнее, – сказал Рябышев, – из-за коридорного расположения дорог и множества болот и рек. Поэтому у каждого мехкорпуса будет своя тактическая задача.
– Именно! – подтвердил комиссар и замер на мгновение. Рябышеву и Васильеву даже показалось, что бригадный заснул на секунду.
– Немцы, кстати, хорошо владеют информацией, – изрек комиссар. – Благодаря авиаразведке и радиоперехватам знают о нашем корпусе, но считают нас неопасными. Именно в этом они ошибаются.
– Удивить фашистов у нас есть чем, – хмыкнул Рябышев. – У нас танков больше в разы.
– Танков больше, – согласился Попель, – но много небоевых потерь. Мы марш в триста километров совершили, сколько машин из строя по поломкам вышло?
– Много, – поморщился генерал, – треть. Но только два неремонтопригодны.
– Ладно, танки починят, я с механиками говорил. Беда со связью. Хреновая связь! А немцы этим пользуются. Вон и фальшивые приказы наловчились передавать. От плохой связи начинается бардак, как следствие несогласованность действий и большие потери. Один из обязательных шагов – наладить связь. С методами против фальшивых приказов.
– А что, имеются мысли по борьбе?
– Имеются, Дмитрий Иванович, имеются, – хмыкнул комиссар, – у нас казахи, узбеки да татары служат. Достаточно по одному человеку на линиях связи посадить и по-татарски-казахски-узбекски в эфире связь держать.
– Черт! – выдохнул Рябышев. – Как просто! Хотя… думаешь, немцы знатоков тюркских языков не найдут?
– Может, и найдут. Да сколько их будет? Десять? Двадцать? А донесений-то тьма, зашьются. И тут в эфире на грузинском заговорили. Пусть опять найдут знатоков по Кавказу, которые уже чукотский услышат по радио.
Все рассмеялись.
– Вернемся к нашим делам. Касательно нашего корпуса – у нас задача нанести удар на Дубно. Это уже выход в тыл танковой группе Клейста. Вот тут, – и карандаш помечает место на карте, – на линии Радехов – Сокаль и вдоль железки немцы создали мощные оборонительные противотанковые рубежи. Это говорит о том, что немцы знают, что мы стягиваем сюда танковые корпуса. И ожидают удар именно на Радехов. Считаю, что планы ударов Юго-Западного фронта немцам известны с подробностями. Поэтому атаковать в этом направлении – потерять людей и технику. Предлагаю выдвинуться на Берестечко. Кроме того, оседлать переправу через Птичь, создав там узел обороны, и так на всех мостах и переправах. Только танков для этого мало, нужны пехота и артиллерия. Грузовиков и тягачей у нас мало. Можно подцепить к танкам орудия, а расчеты с «махрой» на броню посадить. Держать переправы во что бы то ни стало, ибо это нити снабжения, сами понимаете. Без боеприпасов и горючего задачу не выполнить. Кстати, стоит взять опыт немцев, при необходимости горючку они возят на броне в канистрах. Можно их и на передках закрепить, вместе с боеприпасами, скинуть не долго.
– Толково, – согласился комкор. – С топливом однозначно трудно будет.
– Оборона… – задумчиво сказал Васильев. – Немцы бросят все силы, чтобы сбить нас с переправ.
– Да, у них в резерве около семи дивизий имеется.
– Откуда дровишки? – спросил генерал.
– Из лесу вестимо, – ответил в тон бригадный комиссар. – Я из худшего исхожу.
На секунду Рябышеву показалось, что Кирилл Николаевич смутился, но потом согласно кивнул, было такое в допросах.
– Авиаподдержка обязательно нужна, – сказал Васильев. – Иначе раздолбают нас с воздуха.
– Непременно! Наш выход в тыл Клейста немцам как серпом по… э-э-э… причиндалам. Думаю, они всю свою авиацию кинут на нас.
– Итак! – хлопнул по карте генерал-лейтенант. – Будем работать, времени мало. На проработку плана час-полтора.
– Я тогда записку составлю, со всеми предложениями.
– Да, ты, Кириллыч, оформляй все письменно, а я со штабом фронта свяжусь пока.
– Попробуй с Жуковым связаться. Георгий Константинович голова, все сразу просчитает. Скажи – подробности отправим письменно. Уговори не уезжать пока.
Васильев быстро сложил карту и одним движением сунул ее обратно в планшет.
– А я поручу проработку задачи Курепину. Он осторожен, но если ему правильный вектор задать, то как Стаханов пашет! Представляете, подсчитал намедни, сколько суток потребуется, чтобы дойти до Берлина при условии ежедневного пятнадцатикилометрового марша. Только позабыл, что мы наступаем на северо-восток и задача наша сдерживать натиск противника. А немцы за день гораздо больше пятнадцати километров отмахивают.
Бригадному комиссару показалось, что это он уже слышал. Ощущение дежавю с приездом в штаб усилилось. Или это из-за того, что внутри сидит и знаний подкидывает? Не свихнуться бы тебе, товарищ бригадный комиссар!
– До Берлина мы обязательно дойдем! – сказал Рябышев. – И на стенах рейхстага распишемся, но сейчас наша задача подрезать перышки Клейсту.
Комиссар посмотрел на комкора. В голове возникла картина руин и множество надписей на стенах, но внимание привлекла только одна, написанная большими буквами: «Дошли!» Что это за стена, где находится, когда это случится и какова будет цена… стало неуютно. Васильев мимику и ерзанье Попеля истолковал по-своему:
– Да, помыться бы не помешало. Как шелудивый, честное слово. Да в последний авианалет фашистские падлы аккурат на единственную баню все бомбы высыпали.
– А радийная машина случаем не около стояла? – озвучил догадку комиссар.
– Именно, – засмеялся полковник, – начштаба как раз парился и успел выскочить, веником прикрываясь… а машина с радиостанцией уцелела, на удивление.
– В баньке попариться было бы хорошо, – кивнул генерал, – да времени нет. Ты, Кириллыч, как записку закончишь, так в санчасть сходи, пусть перевязку сделают. А то смотреть на тебя страшно, ей-богу! Не комиссар, а башибузук какой-то.
– Зато типаж подходящий. Сразу видно – не крикун, а боевой комиссар! Ты, Иван Васильевич, вот что сделай, поищи в своем хозяйстве татар или казахов. Уточнить мне кое-что надо.
– Хорошо, сейчас ординарца озадачу.
Комкор с комдивом убыли. Комиссар одолжил у начштаба писчих листов и уже приготовился писать, как вдруг в штабную землянку вошли два бойца. Худые, субтильные, оба в очках. Но выглядят браво.
– Товарищ бригадный комиссар, красноармейцы Морозов и Свешников прибыли в ваше распоряжение!
Что-то в душе шевельнулось, даже можно сказать быстро заворочалось, пытаясь выбраться.
Комиссар аж сморщился, пытаясь загнать это самое нечто обратно. Что именно его взбудоражило? Фамилия? Морозов или Свешников? На последней фамилии екнуло, ага…
– Свешников, фамилия почему-то знакомая. Откуда ты и как по батюшке?
– Матвей Иванович. Томский я.
– Хорошо, – кивнул комиссар, прислушиваясь к себе. Вроде спокойно внутри. – Так, бойцы, я так понимаю, вы писари? Думаю, не стоит говорить, что все тут вами услышанное считается особой государственной?..
– Так точно!
– Тогда берите листы и пишите…
За полчаса основная часть докладной была составлена. Комиссар уже начал диктовать предложения по применению радиостанций для постановки помех на частотах вермахта, как в штаб зашел красноармеец.
– Красноармеец Келдыш! – выпалил он.
– Келдыш? Так-так… – задумался комиссар, фамилия показалась знакомой, или это вновь наваждение? И поддавшись внутреннему порыву, спросил: – Келдыш, вы не математик случаем?
– Нет, товарищ бригадный комиссар, я филолог. Отучился полгода на первом курсе и призвался в сороковом.
– Филолог – это хорошо, а ты по какому вопросу?
– Меня сержант Коровин к вам направил.
Коровин – это ординарец Васильева…
– Постой, ты татарин? – спросил комиссар.
– Нет, товарищ бригадный комиссар, но татарским владею. В Казани вырос.
– Хорошо владеешь? Как по-татарски будет танк, самолет, пушка?
– Танк, самолет, пушка, – ответил Келдыш.
– Что, так и произносится?
– Так точно, товарищ бригадный комиссар. По-татарски произносится так же.
«Облом…» – появилась мысль. Комиссар раздраженно цыкнул.
– А казаха, если что, поймешь? – спросил с надеждой.
– Понять можно, но с трудом.
Задумался – что же тогда придумать-то?
«Танк – железка или коробочка…» – осенило вдруг мыслью. Хм, это нечто просто кладезь! Только коробочка слишком близко. Как там в сказке было? Тыква в карету превратилась?
– Как будет тыква по-татарски?
– Кабак.
– Так, бойцы, отставить смешки! – прикрикнул комиссар, воспрянув. – Присаживайся, филолог, поможешь в написании.
Комиссар дождался готовности нового помощника и сказал:
– Пишите – при передаче данных о технике и боеприпасах заменять патроны на семечки, пехота – махорка, танки – тыквы, топливо – водка, орудия – трубы, снаряды – огурцы…
Писари, записывая, вновь начали давиться смешками.
– А крупнокалиберные – с пупырышками… – сострил Свешников тихо.
Но комиссар услышал и одергивать не стал. Зато представил, как немцы будут морщить лбы, пытаясь понять перехваченные донесения, и самому стало весело.

Семечки разгрызли! Тыква без водки не лезет! Огурцов на закусь подкиньте! И в трубы погудеть нечем!.. 

Затык случился с самолетами – тут фантазия комиссара спасовала. Писари тоже притихли.
– Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц! – пропел Келдыш.
А ведь точно – птицы!
– Молодец, филолог! – похвалил комиссар. – Пишите, бомбардировщики – гуси, штурмовики – грачи, истребители – сапсаны…

Грачи, мы гуси, земляных пощипали, доклюйте! Сапсаны, воронье разгоните! 

Как на это посмотрят в штабе фронта и высшее командование, конечно, вопрос. Найдется, конечно, кому возмутиться безобразию в эфире. Но идея здравая, даже если немцы о смысле догадаются, то времени на это уйдет достаточно, чтобы данные устарели. А если эту абракадабру еще передавать на татарском, ингушском или вообще на чукотском…
– Далее пишите – дополнительная защита шифрования при передаче приказов возможна с применением языков народов Средней Азии, Кавказа, Севера. Рекомендую подготовить специалистов по связи из этих народностей. Первое время можно использовать татарский, казахский, ингушский.
В землянку вошел Рябышев с адъютантом. Писари вскочили.
– Сидите, – вскинул руку комкор. – Как тут дела, Кириллыч?
– Заканчиваем уже.
– Хорошо, – кивнул генерал. – Так, бойцы, покурите пока снаружи.
Писари встали и вышли. Рябышев задумчиво барабанил пальцами по столу.
– Что-то из штаба фронта? – насторожился комиссар.
– А? Нет, – вскинулся Рябышев. – С штабом как раз лучше некуда. Удалось с самим Жуковым поговорить. Георгий Константинович как раз на узле связи находился, удачно вышло – собирался уж в Москву вылетать. Я ему вкратце обстановку пересказал и предложения по действиям. Генерал армии решил задержаться, потребовал донесение письменно и срочно.
– Тогда в чем печаль, Дмитрий Иванович?
– Мне подробный доклад зампотех довел. К маршу готова треть танков. Запчасти только к вечеру будут, и на ремонт не менее трех часов на машину. А нам все танки нужны!
– Так… – задумался комиссар, – значит, сутки на ремонт.
– Десять часов, – поправил Рябышев. – Крайний срок – двенадцать.
– Сколько неисправных танков с рациями?
Генерал посмотрел на комиссара, и у него разгладилось лицо.
– Карту!
Адъютант расстегнул планшет, но начштаба Курепин опередил шустряка.
– Действовать будем так, – сказал комкор, склонившись и приготовив карандаш. – Сводим всю технику в две группы – исправная и неисправная. На боеготовой выдвигаемся, как задумывали. У каждой переправы и намеченных мест под оборону оставляем по батарее ПТО с пехотой и радийному танку. Это три точки – здесь, здесь и здесь. Как вторая группа отремонтируется, то выдвигается следом, для усиления обороны переправ. Будет нашим резервом и пусть держит постоянную связь с основной группой…
– Кстати о связи, – перебил комиссар генерала, постучав по стопке листов, – надо довести рекомендации по шифрованию до личного состава.
Генерал взял из стопки лист с докладной и быстро пробежался по тексту. Внимательно вчитался в рекомендации по радиоборьбе.
– Водка с тыквой? Не пробовал, – хмыкнул Рябышев. – Хотя толково. Татар с калмыками в каждый танк не посадить, но вот штабам это поможет.
В землянку спустился Васильев.
– Дивизион ПВО на подходе, – сообщил он. – Вырвал-таки его себе.
– И в штабе не возражали?
– А я в штаб не сообщал, – признался комдив. – Знаю – самоуправство, но нам нужнее. Чем прикроемся от налетов? И на переправы хоть по расчету ПВО бы добавить.
Возникший шум снаружи привлек внимание.
– Узнай, что там, – сказал Рябышев адъютанту.
Тот выскочил из землянки, но сразу вернулся со старшим лейтенантом. Его запыленное лицо буквально лучилось. Наверняка хорошие новости сообщить спешит.
– Командир разведвзвода старший лейтенант Семченко, – бодро представился старлей. – Перехватили машину. Штабную. В перестрелке уничтожены два мотоциклиста, водитель машины и сопровождающий. Захвачен немецкий офицер с документами. Думаю, штабной. Но молчит как рыба.
– Ай молодца! – вскочил Рябышев. – Ведите его сюда скорее. У нас разговорится!
Привели пленного офицера и передали объемистый портфель. Немец был среднего роста, худой как высохшая вобла, но форма сидит идеально. Смотрит независимо и надменно, в глазах насмешка и превосходство. Наверняка дворянского рода или все предки военные.
– Oberst Walter Heinritz von Hohenau, der chef operationsabteilung… – прочитал комиссар в документах. – Дмитрич, да твои орлы начальника оперативного отдела корпуса в плен взяли!
– Будете отвечать на вопросы? – спросил комиссар по-немецки. – Или вам арийское превосходство над унтерменшами не позволяет говорить с нами?
– Keineswegs! – ответил немец, и вдруг сказал по-русски: – Мнье совсьем не сложно ответить на ваш вопросы.
– О как! – удивился Рябышев. – Сюрприз. Где еще сыщешь штабного немца со знанием русского языка?!
– О да, вам очиень повьезло, господин генерал-лейтенант, – ответил немец и изобразил изящный поклон Рябышеву. – Особенно вам, господин… извините – товарищч бригадный комиссар. – Еще поклон.
Но сделано-то как. Точно из дворян.
– Вы хорошо осведомлены, – говорит Рябышев. На лице кислая мина от подтверждения того, что немцам многое известно.
– Вы прав. Как начальник оперативного отдела знаю много. Вы Рябышев Дмитрий Иванович, командир восьмого корпуса. Вы бригадный комиссар Николай Кириллович Попель, достаточно?
– Достаточно, господин фон Гогенау, – кивнул Попель, в душе злорадствуя. – Вам как потомку Гогенцоллернов, не претит ответить на вопросы сыну простого крестьянина? Впрочем, вы уже согласились, не так ли?
Мина превосходства на лице полковника сменилась изумлением, длившимся лишь мгновение. Офицер вновь сосредоточен и собран. Старая школа.
– Я отвечу на все вопросы! – сказал немец. – Если мне сохранят жизнь. Что вы хотите узнать?
– Нам нужны все данные о сосредоточении ваших войск в районе Дубно, – произнес генерал-лейтенант.
– В моем портфеле имеются карты.
Адъютант Рябышева начал выкладывать бумаги из портфеля. Две сложенные карты, папки, тетради и даже книги.
– Вон эта карта, – указал фон Гогенау.
Карту развернули. Немец выудил футляр с очками, нацепил их, поморщился трещине на правом стекле и приготовился отвечать на вопросы. Но склонившиеся командиры спрашивать не спешили. Изучали тщательно, иногда переглядываясь. И эти переглядывания, вкупе с молчанием, немца обеспокоили.
– Почему вы ничего не спрашиваете?
– А нам и так все ясно, – ответил за всех комиссар. – Вы к Дубно стягиваете шесть дивизий. Кроме них две пехотные и одну танковую собрались перебрасывать из-под Луцка.
На мгновение глаза немца удивленно расширились, он вновь справился с эмоциями, но уже не так быстро. Попель протянул руку, взял книгу и прочел название.
– Ага, «Бои у Халхин-Гола». Ваша настольная книга, господин фон Гогенау?
– Да, это переводы статей о действиях Красной Армии в войне с императорской Японией, – ответил немец. Спесь с него слетела полностью. На лице беспокойство и желание быть полезным. – Ваш опыт танковых клиньев, парашютных десантов был тщательно изучен и оценен.
– Что ж, – сказал Рябышев. – Вы нам помогли. Уведите.
Немец хотел что-то сказать, но адъютант и разведчик быстро вывели полковника из землянки.
– Как ты его, Николай Кириллович! – покачал головой генерал. – Уел немца, как есть уел.
– Это мы можем! – хмыкнул комиссар. – Ну-ка, давай другую карту глянем.
Развернули. На ней отображена общая стратегическая обстановка. Стрелы, упирающиеся в Ленинград, Киев, Москву. Рядом со столицей нарисована свастика и дата «1–5 сентября 1941».
– Да они охренели! – выругался Васильев.
– М-да-а-а… – протянул удивленно Курепин. – А фашисты-то наглы!
– Вот что, товарищи, – и Рябышев хлопнул ладонью по столу. – Немца с документами отправляем в штаб фронта. Это даже лучше, чем только наши «домыслы». Докладная закончена?
– Полностью, – подтвердил комиссар. – Один лист с рекомендациями по радиоборьбе размножить и в штабы передать надо.
– Принимается, – кивнул комкор. – За дело, товарищи. Через час выступаем.

Грозовые тучи, что нависали над головами, обошли стороной, не пролив на землю ни капли. Теперь вновь над головой чистое небо. Расчеты ПВО следят за изредка пролетающими где-то вдали черными черточками.
Корпус готовится к выдвижению. Комдив хмуро принимает доклады о готовности. Боеготовность не полная – танки будут подтягиваться постепенно. Пусть это уже учтено, и каждая группа будет находиться на связи и выполнять свою поставленную задачу, но все же свербит. Свербит и от того, что высланные дозоры на БТшках обнаружили те самые противотанковые рубежи, и согласно приказу, демонстративно ушли обратно. Слишком гладко все идет пока. Не сглазить бы.
Рябышев вдруг сплюнул три раза. Видно, о том же думает. Неожиданно наблюдатели ПВО одновременно кричат:
– Воздух!
В этот момент из-за крон рощи выныривают два истребителя и на бреющем проходят над расположением. Все видят на крыльях звезды и облегченно вздыхают.
– О, появились, соколики! – комментирует комкор, провожая взглядом удаляющуюся на северо-запад пару.
– Сапсаны, Дмитрий Иванович, сапсаны, – поправляет Рябышева комиссар. – Это не «миги» случаем?
– Они. Не доверяет нам Жуков. Авиаразведку вон послал.
– Ничего, как доставят ему документы с этим фон Гогенау, поверит.
Для доставки важного «языка» выделили мотоциклистов. Так быстрее выйдет. По часам, уже в штабе фронта должны быть. При этом из штаба должно быть шифрованное подтверждение.
Танки выстроены по трем группам. Первая группа ударная, идет налегке, остальные две тянут орудия и боеприпасы с пехотой на броне. За малым числом грузовиков и тягачей в корпусе, к танкам подцепили противотанковые пушки и дивизион гаубиц. Пехота пока топчется около машин, курит, окутывая дымкой готовую к выдвижению колонну.
– По машинам! – выдохнул комкор и лихо влетел на свой КВ.
Комиссар тоже занял свое место в башне. Пехота тем временем забралась на броню. Из командирского КВ вверх взвилась сигнальная ракета. Заревели двигатели, и танки окутались копотью…
Грунтовка вывела танковую колонну к маленькой деревушке, что приткнулась к шоссе. Головной КВ прибавил скорости. Комкор спустился в башню и закрыл люк. Комиссар же не спешил спускаться в башню. Обзор у «тридцатьчетверки» был не ахти. «Командирскую башенку бы», – возникла мысль, но комиссар отмахнулся – потом.
На околице стоят танки, где-то с дюжину. Значит – рота. Четыре пушки мелкого калибра, и пехота россыпью, на глаз около батальона. Загорают вроде. Ну-ну, сейчас мы им устроим пляжные игры.
В ТПУ звучит голос Рябышева: «Ковалев и Шишкин справа. В темпе, в темпе, не даем очухаться!»
Танки ускорились и с ходу начали разворачиваться в боевой порядок. Командирский КВ съехал с грунтовки влево и прибавил скорости. Комиссарский Т-34 тоже принял левее и пристроился к командирскому справа.
Противник, по-видимому, никак не ожидал появления тут советских танков. Да в таком количестве. Ждали своих, наверно, и на приближающийся гул внимания не обратили. Будем иметь в виду.
Немцы засуетились наконец. Крайняя «тридцатьчетверка» бахнула на ходу. Обычно выстрелы без «короткой» ни к чему толковому не приводят. Разве что удар по психике. Но не в этот раз – наводчик удачно положил осколочный в самую толпу у пушек. Начали стрелять и другие Т-34, и разрывы заплясали между мечущихся врагов.
Тут рявкнул выстрелом командирский КВ – снаряд воткнулся между немецких танков. Среди них тоже началось шевеление. Сразу пара одновременно сдала назад, в надежде укрыться за домами, но столкнулась на развороте. Пушенный кем-то снаряд разорвался меж гусениц немцев. Немцы успели выстрелить из танковых пушек только пару раз – не все экипажи заняли свои танки. Атакующие слева «тридцатьчетверки» и КВ обрушили весь огонь на них.
В ТПУ звучали доклады со смешками – немцы удирали в поле, что за шоссе, сверкая белыми майками и голыми ногами.
– Противника танками не преследовать! Мотоциклисты, займитесь! – звучит команда комкора, в пылу боя забывшего, как там танки по-новому величать? – Танки направо по шоссе. И темп-темп-темп!
Появление корпуса на коммуникациях в тылу для немцев огромный сюрприз. И это только начало! Комиссар приоткрыл люк и высунулся. КВ и «тридцатьчетверки» пылили по дороге, развернув стволы влево. Правее, под прикрытием маневренной группы, вдоль шоссе катили танки с прицепленными пушками и пехотой на броне.
Силища! Стальная лавина!
А ведь это не все. Будут еще танки. И если задумка сработает, то на группе Клейста можно поставить крест. «Березовый!» И комиссар от этой мысли довольно рассмеялся…
Вдруг в ТПУ голос Рябышева: «Получено радио: посылку приняли, соловей поет».
Ай, молодца старший лейтенант! Доставил быстро, как обещал. На старшего лейтенанта Семченко в том же пакете наградную отправили. Заслужил. То, что в радиограмме про соловья упомянуто, означает – операцию взял под контроль Жуков. Ну теперь повоюем!
В ТПУ хрип, кто-то докладывает, но понятно, что разведчики. Еще при подготовке специалисты проверяли рации на танках. На командирском КВ рацию и ТПУ так настроили, что исчез уже ставший привычным треск. На комиссарской трескотню устранить не удалось, надо было проводку менять. Ничего, потерпим. Тут же голос Рябышева сквозь треск:
– Внимание, я «папа»! Впереди колонна противника. Атакуем с ходу! Мотоциклисты, вперед!
Регулировщик у «цундапа» на обочине недоуменно смотрит на приближающуюся колонну. За ним выстроились в ряд тентованные грузовики с прицепленными пушками, машины с бочками и цистернами… а пехота отдыхает от марша. Кто разделся и загорает, кто спит, растянувшись на травке, кто-то газеты просматривает…
Регулировщик поднимает руку в жесте «Стой!». Рявкает пулеметная очередь и одновременно выстрел пушки. Регулировщика сносит за мотоцикл, а взрыв теряется где-то в голове немецкой колонны. Почти одновременно по грузовикам и разлегшимся на обочине немцам ударили пулеметы. Это мотоциклисты бодро развернулись на обочинах, пропуская вперед танки.
Т-34 встряхивает – это под гусеницы попадает «цундап». Комиссарская «тридцатьчетверка» смещается на левую сторону и несется вдоль шоссе. ДТ не дает никаких шансов врагу. Ему вторит 76-мм пушка, посылая осколочные по машинам. Впереди вспухает огромный огненный шар, возносится вверх, принимая форму гриба. Накрыт бензовоз или машина с бочками бензина в кузове. От нее несутся горящие фигурки. Радист стреляет – фигурки падают.
Сегодня наш день! И завтра, и послезавтра! Никакой пощады! И стальная лавина несется вперед мимо трупов в мышастой форме, раскиданных взрывами продуктов, ящиков, газет, горящего горючего.
Авангард достиг головы немецкой колонны и выскочил на холм. С окраины села ударили противотанковые пушки. Немцы там иллюзий не питали, накатывающийся бой из тыла говорил сам за себя.
– Влево! – командует комкор. – Ими Васильев займется. В темпе, в темпе!
Танки комдива появляются справа, но на холм не спешат. Отцепляют дивизион гаубиц, пехота сыплется с брони, уходит правее и готовится к бою. Гаубицы развертываются под холмом для удара по обороне немцев. А основная ударная группа устремляется дальше по шоссе. За селом шоссе сближается с железной дорогой.
Танковые колонны уплотняются, чтобы дать дорогу мотоциклистам. Впереди еще немецкая автоколонна. Однако эффект внезапности не повторился, тут тоже поняли, что их ждет, но организовать оборону не успели. Мотопулеметчики вновь разворачиваются на фланге и открывают огонь, а вперед идет броня. У немцев паника. Доблестная германская армия гонит врага, а он внезапно появляется и бьет с тыла. В разные стороны прыскает пехота. Снаряды рвутся меж грузовиков и легковых машин.
– Штабные! – кричит по связи Рябышев.
Его КВ закрывает корпусом застрявший колесом в воронке «Опель», а Т-34 Попеля подпирает немца сзади.
Комиссар скатывается с брони и к дверце легковой. С другой стороны подскакивают Рябышев и связист. Звучит револьверный выстрел. Это Смирнов усмотрел в действиях водителя угрозу. И ладно, туда и дорога. Вот на переднем и заднем сиденьях трупы. Неужели впустую? Нет, под навалившимся майором кто-то шевелится. Держа наготове пистолет, комиссар рванул дверцу. Плетенные золотом погоны с двумя четырехлучевыми звездами, в петлицах арабеск – генерал!
Комиссар за шиворот, словно шавку, выдергивает генерала из машины. Сразу отбирает пистолет. Вдруг надумает застрелиться? Еще из кармана зольдбух вынул.
Удивленно цокает Рябышев, разглядев, кто им попался. А немец, похоже, не совсем соображает, что произошло – контужен.
– Командир 11-й танковой дивизии генерал Людвиг Крювель, – читает комиссар в документах. – Вот это дела!
И удивленно смотрит на комкора. В мыслях сумбур – что-то не то. Опять дежавю? Нет, наоборот, неправильно что-то. Идет совсем не так, как надо. А как надо?
– Что? – удивленно спрашивает Рябышев. – Кого ты хотел тут увидеть, Гитлера?
– Хорошо бы, – хмыкает комиссар. – Но Гитлер не Наполеон, на передовой не появится. Интересно, что скажут в штабе фронта?
Рябышев смеется:
– Сначала в штаб фронта доставляют полковника, теперь преподнесут генерала. Кто следующий? – и тут комкор нахмуривается. – Да он что, ничего с собой не вез?
Заглянули в машину. Смирнов, выдернув мертвого майора из машины, обнаруживает два пузатых кожаных портфеля.
– В танк, – распоряжается генерал-лейтенант. – И моторебят сюда, пусть окажут немцу медпомощь и охраняют как зеницу ока.
Генерала забрали мотоциклисты. Рябышев же задумчиво смотрит вдаль.
– Командир танковой дивизии на марше, – начинает рассуждать вслух, – наверно, догонял свою часть…
Это ясно, что впереди бой, и не такой, как прошедшие. Танковый кулак корпуса буквально разметал немецкие части на своем пути. Успели ли немцы сообщить в дивизию о русских в своем тылу? У 11-й танковой дивизии полторы сотни танков. Имеется пехота и артиллерия.
– Успеем ли ударить? – озвучивает мысль комиссар.
Вопрос риторический, на него ответа нет.
– Значит, вперед, – говорит комкор и лезет на броню.
КВ и Т-34 устремляются по шоссе. Авангард где-то впереди продолжает крушить автоколонны немцев.
– Быстрее, тыквочки! – слышится в ТПУ голос генерала. – Не жалей водки!
Тотальный разгром немецких колонн и пленение немецкого генерала подняли Рябышеву настроение…
Командирский КВ въехал на холм и встал, комиссарский Т-34 пристроился рядом. Впереди колосилась рожь и грохотал бой. Немецкая оборона трещала. Танки появлялись то по правому флангу, то по левому. Немцы никак не могли определиться с главным ударом русских.
– Мечутся без толку… – сказал Рябышев, наблюдая в бинокль за боем.
– Да, стоит поломать намеченные планы немцам, как их великолепный орднунг превращается в обычный бардак.
– Эт-то точно!
Мотоциклисты чертили ржаное поле пулеметами, внося сумятицу в немецкую оборону. Разрывы разметывали колосья, но не накрывали шустрых мотоциклистов.
– Эх, жито же гибнет! – невольно простонал комиссар.
– Ничего, мы за это с немцев и спросим! – буркнул комкор и чуть привстал. – Так-так! Ага!
За позициями немцев загрохотало, и они еще больше засуетились. Комкор выслушал доклад по радио и сообщил комиссару:
– Болховитин им во фланг ударил. У Николая Дмитриевича Т-26-е в атаку пошли, а тяжелые на марше еще. Поддержать надо.
По команде танки устремились вперед. Командирский КВ ушел на левый фланг, чтобы соединиться с атакующим 67-м полком. На правом затрещали пулеметы мотоциклистов. Среди «тридцатьчетверок» забухали разрывы. Были и попадания, но снаряды броню не брали. Внезапно плотность огня немецких ПТО упала. Комиссар, чертыхаясь на отвратительный обзор, распахнул люк и высунулся.
Стало ясно, почему немцы перенесли огонь правее. Танки с фланга были ближе. Прямо на немецкую позицию ехал пылающий пожаром танк. Из-за дыма тактический номер не видно. Экипаж танк покидать не собирался, продолжая сражаться. Его орудие и пулемет стреляли по врагу. Вот он наполз на немецкую противотанковую пушку, от которой в панике прыснула обслуга. Вдруг яркая вспышка и огненный столб взвился вверх – взорвался боекомплект. Комиссара передернуло – страшная смерть.
– Вперед! – зло прозвучал в ТПУ голос комкора. – Подавить ПТО врага!
Танки сосредоточили огонь по пушкам. Потом на позициях показались Т-26. И бой откатился дальше. Пехота начала прочесывать поле. То тут, то там вспыхивали перестрелки, но быстро утихали. Через двадцать минут командир пехотного батальона доложил, что захвачено много пленных. Среди них начальник штаба и начальник разведки 11-й танковой дивизии.
– Дела! – выдохнул комиссар удивленно. – Комплект выходит. В штабе точно рехнутся!
– Всех в тыл, – распорядился Рябышев. – Штабиста и разведчика вместе с командиром дивизии в штаб фронта отправить. Ты номер танка видел? – это уже комиссару.
– Нет, дымило густо.
– Это. Танк. Болховитина. Был, – нервно, с расстановкой сказал комкор. – Черт!..
Смерть комполка впечатлила.
По радио слышится доклад – на подходе двадцать четвертый танковый полк подполковника Волкова. А над головами шесть краснозвездных истребителей сделали разворот и ушли к северу. Комкор вскинул бинокль. Чуть в отдалении проплывали самолеты.
– Это СБ. На Дубно пошли. Надо и нам поторопиться.
В этот момент что-то изнутри рванулось. Тело будто встряхнуло, как половик, когда пыль выбивают. В глазах на миг потемнело и замутило, но сразу полегчало. Пережидая пляшущие яркие огоньки в глазах, комиссар прислонился лбом к броне. И почему-то почувствовал себя одиноко. Странно. Чуть подумав, понял – исчезло давление изнутри. Это самое нечто исчезло. Теперь не надо сдерживать его и напрягаться от навязчивых мыслей. Комиссар облегченно выдохнул и неожиданно взгрустнул. Да, это нечто очень мешало, пугая своей неизвестностью и угрозой сумасшествия. Но, с другой стороны, подкидывало интересные и дельные мысли. Иные и вовсе невероятные, даже оторопь брала – откуда такое известно? Жаль, думал выпустить, как выполним задачу. Интересно же…
Теперь выпускать некого. Неожиданно комиссар осознал, что нечто, исчезнув, оставило в памяти очень много. Так много, что и не поймешь – пригодится ли? Навскидку о Дубно, одна из намеченных задач корпуса. В мыслях возникает сценарий, которого необходимо избежать. Но это уже было. И имеется хороший план, который уже начал работать.
Что еще? В Дубно создадут лагерь военнопленных, в котором замучают более двух тысяч человек. За два года тут уничтожат более пяти тысяч евреев. И это по немецкому планам, называемым «Окончательное решение еврейского вопроса» и «Ост»… а еще многое другое. Знание этих людоедских документов очень поможет в агитационной работе. Очень поможет… но с этим потом разберемся.
Танки двигались по шоссе. На самой дороге, по обочинам дымились разбитые машины, мотоциклы, танки. И трупы. Целые, раздавленные, кусками… месиво… неудивительно – немцы тут в плен не сдавались, сопротивлялись отчаянно. Тогда по врагу ударила шрапнель и пошли танки. Теперь на танки смотреть страшно, красно-бурый окрас вместо защитного. Пехотинцы с брони старались не смотреть на это.
Впереди грохочет канонада боя. Это авангард из легких Т-26 и БТ завязал бой, и теперь корпус спешит на помощь своим товарищам. Но сдерживают медлительные Т-35. В ТПУ хрипит голос комкора:
– Бригадному комиссару принять командование колонной.
– Принял.
Часть танков ускоряется и уходит в отрыв к Дубно.
Тяжелые танки еле плетутся. Толку от этих танков прорыва никакого. Пехота и то быстрее движется.
В люке одного из Т-35 комиссар видит торчащую забинтованную голову. Голова вдруг прячется, замечая взгляд комиссара. С чего бы?
По номеру танка становится понятно, что он без рации. Тогда Попель связывается с впереди идущим и выясняет, что забинтованный – капитан Мазаев. Раненый и обожженный в предыдущем бое, в медсанбат не поехал, спрятался в больших недрах Т-35. Вот опять капитан высунулся, поняв, что его раскусили. В щелках меж бинтов поджатый рот и волевые глаза. Он водрузил шлем на забинтованную голову и поднял руку в воинском приветствии.
Комиссар прикладывает руку к своей перебинтованной голове, понимая – все у них получится! С такими-то людьми!..

Эпилог 

Сообщение от СОВИНФОРМБЮРО от 29.06.1941 г. 

В течение ночи на 29 июня наши войска продолжали вести упорные бои на Мурманском, Двинском и Минском направлениях.
На Луцком направлении частями Юго-Западного фронта велись тяжелые бои. Противник на этом направлении ввел в бой крупные танковые соединения в стремлении прорваться через наше расположение, но действиями наших войск все попытки противника прорваться были пресечены с большими для него потерями. В результате контрудара наших войск на этом направлении разгромлен крупный штаб противника. Взят в плен генерал и захвачены оперативные документы. На другом участке этого же направления нашими частями уничтожено до 300 танков противника.
Взято в плен до 5000 солдат и офицеров.
В боях за 29 июня на Юго-Западном фронте наша авиация уничтожила 89 самолетов противника, потеряв 43 самолета.
Героически дерутся с врагом летчики подразделения тов. Рудакова. За три дня в воздушных атаках ими сбито 13 фашистских бомбардировщиков и истребителей. Не менее успешно дерутся также летчики эскадрильи тов. Карабинца. За один воздушный бой они сбили 5 самолетов противника, не потеряв ни одного.
На рассвете наш самолет-разведчик обнаружил быстро двигавшуюся к местечку О. танковую группу противника. Получив донесение об этом, командование приказало частям отрезать путь машинам противника. Навстречу врагу вылетели эскадрильи советских пикирующих бомбардировщиков. В результате боя, в котором наша авиация и танковые части проявили отвагу и доблесть, враг был разбит, 15 немецких танков выведено из строя.
Патриотический подъем советского народа, массовый трудовой героизм нарастают с каждым днем и проявляются с невиданной силой.
На Ленинградский завод имени Ильича явился раненный в боях с белофиннами зимой 1940 года шлифовальщик тов. Попов. «В такое время, – заявил он, – я не могу оставаться на пенсии. Сил и опыта у меня достаточно, чтобы заменить товарищей, ушедших на фронт».
В первый же день войны на один из заводов в Ростове-на-Дону вернулись 20 пенсионеров, первоклассных токарей, котельщиков, строгальщиков, формовщиков. «Мы дрались с немецкими оккупантами в 1918 году, – пишут они в своем заявлении. – В минуты грозной опасности для нашей родины мы не можем оставаться в стороне. Мы снова занимаем места у агрегатов, чтобы ковать победу нашей родной Красной Армии, авиации и Военно-Морского флота».
Об огромном патриотическом подъеме среди женщин сообщают со всех концов Советского Союза. На Завод имени Орджоникидзе явилось более 100 домохозяек с предложением заменить ушедших на фронт мужчин.
На Заводе имени Макса Гельца стахановец-механик тов. Тянт не уходил с завода трое суток, пока не закончил сборку ответственных механизмов. Отдохнув после этого три часа, он взялся помогать своим товарищам по работе.
На Машиностроительном заводе имени Ленина котельщик тов. Воробьев успешно заменяет четырех рабочих, ушедших в ряды Красной Армии. Мастер тов. Антонов вместе с подручным тов. Башмаковым, сделав оригинальное приспособление к агрегату, повысили его производительность, что позволило заменить пять рабочих, ушедших в армию…

* * *

Друзья обескураженно оглядывались, не узнавая прилегающую территорию института. Все – и территория, и автостоянка огорожены высоким решетчатым ограждением, по которому протянуты датчики сигнализации. Внушительный КПП, оборудованный шлагбаумом и антитараном. И бдительно зыркающие охранники, что интересно, вооруженные – из ременных кобур торчат рукоятки пистолетов. Боевые или травматы – не понять. Но охрана серьезная, будто тут стратегический объект. А этого не было еще позавчера…
– Эффект, мать твою! – выругался за всех Жуков.
После выключения аппарата события вдруг понеслись вскачь. Не успели друзья порадоваться удачному попаданию Паши в бригадного комиссара Попеля и выйти в интернет, чтобы уточнить изменения истории, как двери распахнулись и в лабораторию влетел разъяренный декан. Бездельничаешь?! Что это за хлам тут стоит? Ах, это и есть твоя работа? Где результат? И почему тут посторонние?..
Друзья недоуменно зависли. Как это посторонние? Декан никаких оправданий слушать не хотел, распаляясь все больше и больше. В конце он рявкнул, что увольняет Свешникова, и потребовал очистить помещение от этого хлама, после чего ушел. Вскоре появились охранники и стали торопить друзей. Охранники тоже ничего слушать не хотели. Потрясенные друзья попросили подождать, пока они заберут свои вещи. Для этого пришлось разобрать аппараты. Компьютер, ноутбук и распечатки с тетрадями сложили в коробки. Все вынесли к главному входу, благо охранники помогли донести.
Уже там друзья в интернете просмотрели историю войны. Победа вновь случилась 9 мая. Почему опять произошел сдвиг на двое суток позднее, выяснить сразу не удалось, но сценарий подписания капитуляции повторился один в один, как на 7 мая. Кроме того, узнали, что под Дубно случилась величайшая танковая битва, после которой в боевых действиях на фронтах возникла пауза. Темп немецкого наступления сбился, но последующие события все равно повторились, однако гораздо позднее и не так трагично, как в первоначальной истории. Это одновременно радовало и угнетало, ибо вдруг оказалось, что Маргелов и Жуков теперь вовсе не студенты, а Свешников вообще уволен. А что с их семьями случилось в этом варианте, и представить страшно.
И встал вопрос: куда податься? Где установить аппараты? К Маргелову и Свешникову? В квартире не больно-то разместишься. К Жукову? Тут вопрос с отцом возникает – опасно. Сергей предложил вариант – к деду. У него большой дом с подвалом, где можно установить аппараты и продолжить выходы. То, что продолжать надо, даже не обсуждалось, только есть проблема…
Жуков до деда не дозвонился – тот сбрасывал вызов. Наверняка ссора деда и отца произошла и в этом варианте, и дед Сергея тоже винит, как и в тот раз. Решили ехать и поговорить на месте…

Погода хмурилась. Сильный ветер гнал по небу тучи. Вот-вот начнется дождь.
– Что там такси? – спросил Маргелов.
– Через пять минут будет, – сказал Сергей, глянув в смарт. – Мы на такси поедем, Васек. Ты домой или с нами?
– С вами, – решил Вася, чуть подумав. – Не хочется домой.
Наконец у КПП остановилась грузовая «Газель» с логотипом «Яндекс-такси», и Жуков отправился договариваться с охранниками о пропуске машины на территорию, чтобы погрузить вещи. После недолгих уговоров шлагбаум и антитаран убрали, и «Газель» подъехала к главному входу…
Пока ехали через город, машину несколько раз останавливали ДПС с вооруженными бойцами в полной боевой экипировке. Остановили еще на выезде и у поворота в поселок. Каждый раз скрупулезно проверяли документы и кузов. Маргелова на байке тоже останавливали.
– У нас война, что ли? – спросил Паша водителя.
Тот очумело посмотрел на Жукова и Свешникова.
– Вы что, мужики, с луны свалились? Борьба с преступностью у нас. Бандитов нынче развелось…
Подъехали к дому деда. Сергей и Паша вышли из машины. Подошел Вася.
Друзья удивленно огляделись. Как и все дома поселка, тот выглядел маленькой крепостью.
– Все участки как крепости, – сказал Маргелов, разглядывая укрепления. – Что тут творится-то? Путанки с минами не хватает, мля!
Ограда из сплошного полотна с рядами колючей проволоки и кольцами «егозы» поверх. У дома решетки на всех окнах. Подвальные проемы заужены и выглядят как амбразуры дотов. За оградой возвышаются столбы с прожекторами и модулями видеонаблюдения. У ворот маленькие «ежи» на толстой цепи проезд перекрывают.
– Дела! – покачал головой Сергей, шагнул к калитке и нажал на кнопку переговорного устройства. Камера над калиткой довернулась, а из динамика голосом деда спросили:
– Кто?
– Дед, это я, Сергей, – ответил Жуков и повернул лицо к камере. – И мои друзья – Вася и Паша.
– Зачем приехал? Денег просить?
– Нет, дед, денег мне не надо.
– Я же говорил – никого из вас видеть не хочу!
– Дед, постой, прости меня, если виноват. Но очень твоя помощь нужна. Дед, послушай, я знаю – где и как погиб прадед! Сергей Петрович Жуков, твой отец!..
Динамик прошипел немного и отключился. Через минуту щелкнул электрозамок и калитка приоткрылась.
– Что ты сказал? – спросил дед.

Конец первой книги